Шпилька. Дело Апреля - Гала Артанже

искренне смутилась. – Но портрет – это слишком серьёзно. Вернёмся лучше к пейзажам. Мне хотелось бы чего‑то особенного. Из тех картин, которые в вашей гостиной.

– К сожалению, все эти пейзажи из гостиной уже зарезервироны в галереи и ожидают своих владельцев. Но в процессе есть интересный этюд. Вид с высокого берега на излучину реки на закате. Впрочем, показывать полуфабрикат я не готов. – Арсеньев задумался, подливая вино в бокалы. – Но если хотите, можете вернуться через пару дней. В пятницу вас устроит? К тому времени я как раз его допишу.

– Интересное предложение. Пожалуй, я не откажусь. Два дня – это вполне подходящий срок.

Арсеньев явно не желал заканчивать беседу.

– А что вы думаете о современном искусстве? Все эти инсталляции, перформансы… Мне интересно ваше мнение.

– Современное искусство слишком эпатажное, – покачала головой Софья. – Иногда мне кажется, что художники соревнуются, кто больше шокирует публику. Например, наш местный Коля‑артист со своими инсталляциями… Нет, не моё! Я предпочитаю классику, проверенную временем. В ней есть глубина, смысл.

– И всё же, в нём есть своя прелесть, – возразил Арсеньев. – Оно отражает дух нашего времени, его противоречия и страсти. Взять хотя бы тех же абстракционистов – они показывают не внешнюю оболочку, а внутреннюю сущность вещей. А со временем надо идти в ногу, иначе рискуешь превратиться в динозавра.

– Возможно, вы и правы. Но я консерватор в вопросах искусства. Это не значит, что я не открыта для нового. Но новое должно иметь смысл, а не быть новым только ради новизны.

– Как и в музыке, – подхватил Арсеньев. – Между Шопеном и Майлзом Дэвисом огромная пропасть, но оба гениальны по‑своему.

– Да, – согласилась Софья. – Но я остаюсь верна своим вкусам.

– Ваш выбор вызывает уважение. И это говорит о постоянстве. Я не о вкусах сейчас, а о взаимоотношениях. Наверняка вы преданный человек. А потому одиноки. Так же, как и я.

– Я помню, вы весьма образно и многозначительно говорили про одиночество при нашей первой встрече. – Софья пристально посмотрела на художника. – Вы всегда были один? Или только сейчас? Неужели у вас нет родной души? Или близкой женщины, с которой встречались бы… хотя бы изредка?

– А у вас, Софья? – оставив её вопрос повисшим в воздухе, спросил художник.

Софья тоже уклонилась от ответа и снова обратилась к классику:

– Как писал Лермонтов: «Одиночество! Как часто ты манишь к себе и как редко даришь покой!»

Арсеньев вздохнул и отвёл взгляд в сторону.

– Я был женат. Она – актриса, очень красивая и талантливая. Мы познакомились в Москве, когда Тамарочка училась в театральном училище, а я в художественном. Любовь с первого взгляда. Вы верите в такую любовь? Она существует! Вскоре мы поженились и были счастливы. И каждый преуспевал в своём творчестве. Затем наступила пора, когда мы решились на ребёнка.

Он провёл ладонью по столу, будто стирал невидимую пыль воспоминаний.

– Но Тамарочка умерла при родах. А наша дочь с первого дня жизни осталась сиротой.

– Как печально… – Софья искренне сочувствовала. – Но разве можно назвать сиротой ребёнка при живом отце? И что сейчас с вашей дочерью?

– Дочь… – он словно пробовал это слово на вкус, и оно явно было ему горько. – Она с пелёнок росла у моих родителей в загородном доме. Видимо, поэтому и ощущала себя сиротой. Признаюсь, я… я почти не интересовался её жизнью. Работал. Зарабатывал. Мне казалось, что, если я обеспечу её будущее, то выполню свой долг.

Он посмотрел в окно, в темноту, за которой ничего нельзя было разглядеть.

– У неё тяжёлый, скверный характер. Запреты не действовали: чем строже бабушка с дедом пытались её оберегать, тем сильнее она взрывалась. Ночные клубы, сомнительные друзья. Потом наркотики… А я? От меня всё скрывали. Когда узнал о проблемах, пытался помочь: возил по врачам, оплачивал лечение в дорогих клиниках. Но… слишком много было упущено. Всё оказалось бесполезным. Она шла напролом, будто намеренно разрушала себя.

Арсеньев нахмурился, потёр пальцами переносицу и отвернулся к окну.

– Неужели совсем ничего нельзя было сделать? – тихо спросила Софья, искренне сочувствуя ему.

Василий Иванович махнул рукой. Долго молчал, словно решал, стоит ли говорить дальше.

– Нужно было находиться рядом. В её пятнадцать. В восемнадцать… А я был глух и слеп. И амбициозен. Слишком много работал, чтобы обеспечить всех, а в итоге потерял самое важное. Сам того не заметил, как стал ей чужим. А она – чужой мне.

Софья внимательно посмотрела на него.

– Но почему же вы совсем перестали с ней общаться? Разве можно вычеркнуть своего ребёнка из жизни? Вот мне Бог не дал…

Арсеньев тяжело вздохнул и отвёл взгляд, словно прятался не только от Софьи, но и от собственных мыслей. Затем снова добавил вина в бокалы.

– Был у неё момент просветления, когда переехала ко мне в московскую квартиру. По выставкам её водил, в театры. Она даже рисовать начала. Но затем опять встретила кого‑то из старой компании… мужчину. Сорвалась. Вернулась к бабушке с дедушкой, там на многое закрывали глаза. Однажды пришла ко мне за деньгами. Сказала: «очень надо». Я отказал. Понимал, на что они ей нужны. Тогда она произнесла ужасные слова… – Арсеньев осёкся, сжал челюсти, а потом всё‑таки выдавил из себя, – она сказала, что это я убил её мать. Что если бы я не был таким эгоистом и не заставлял её рожать, то мать была бы жива. После этого я не захотел больше видеть её.

В комнате повисла тишина. У Софьи внутри сжалось и похолодело. Нет, не сердце, а в области живота и ниже.

– И что потом? Что с ней сейчас?

– Я не знаю… Не хочу знать. Дочь вычеркнула меня, а я вычеркнул её.

Софья задумчиво смотрела на Арсеньева. Она поняла – он что‑то недоговаривает. А если учесть вчерашний визит незнакомки в «Волжские просторы» на его машине, то можно сказать, что он не просто недоговаривает, а откровенно лжёт. Лжёт даже и не Софье, а самому себе.

– Но вы всё равно переживаете за неё. Я вижу это по вашим глазам.

Да, Софья хотела выжать из этого разговора всё возможное насчёт женщины из «Лексуса».

Василий Иванович глубоко вздохнул и потёр лицо руками.

– Да, переживаю, – признался он, – но ничего не могу сделать. Не знаю, где она и что с ней. Просто надеюсь, что жива и здорова. Я всё ещё хочу помнить её такой, какой она была когда‑то – молодой, красивой, талантливой…

– А вы не думаете, что ей нужна ваша помощь? – продолжала пытать его