Шпилька. Дело Апреля - Гала Артанже

каждой работе чувствовалось не только мастерство, но и особый, почти осязаемый взгляд художника на мир.

– Ваши работы – просто волшебство какое‑то. У вас острый глаз ястреба и точная рука хирурга, – продолжила Софья комплименты, застыв перед картиной с изображением зимней Волги. – Нелёгкий выбор для дилетанта вроде меня!

Восхищение Софьи не было игрой. Картины завораживали её: волжские пейзажи дышали жизнью, и казалось, вот‑вот подует ветер и зашелестят нарисованные листья.

– Надеюсь, вы найдёте что‑нибудь по своему вкусу. – Арсеньев, явно польщённый, наблюдал за рекцией гостьи. – А пока позвольте предложить вам бокал вина. У меня есть кое‑что из старых запасов – берегу для особых гостей.

– Вино – прекрасная идея, – согласилась она с игривой искрой в глазах. – Но только после того, как я осмотрю ваши работы. Иначе боюсь, моя оценка может оказаться чересчур… восторженной.

– В таком случае не смею возражать, – засмеялся художник. – Тогда пройдём в мастерскую? Там вы сможете увидеть мои последние безобразия. По старой театральной традиции я называю так свои наброски.

– У вас есть связи с театром? – заинтересовалась Софья, следуя за хозяином в просторную мастерскую.

– Скажем так, театр оставил в моей жизни глубокий след, – уклончиво ответил Арсеньев. – Вот мой маленький храм искусства.

Она с любопытством осмотрелась по сторонам. В мастерской царил творческий беспорядок, такой, как любят изображать в фильмах о гениальных художниках: холсты, краски, кисти, эскизы разбросаны в художественном хаосе, создающим, тем не менее, ощущение жилого пространства, а не заброшенного склада.

– Минуточку! – воскликнул Василий Ианович, словно вспомнил что‑то важное. – Хочу предложить взглянуть на свеженькую работу, которую ещё пока никому не показывал. Использовал в ней новую технику, подсмотренную у итальянцев во время последней поездки.

Пока Арсеньев отвлёкся на поиски нужного полотна, Софья, как опытный разведчик на вражеской территории, бегло осмотрела комнату в поисках места для своей маленькой камеры‑шпионки. Взгляд упал на небольшой шкафчик с книгами и сувенирами в углу мастерской.

«Идеальное место! Отсюда хорошо просматривается вся комната», – подумала она, прикидывая, как незаметно установить камеру.

– Что скажете насчёт этого пейзажа? – художник протянул Софье картину с изображением волжского заката с переливами всех оттенков алого и золотого. – «Весенняя заря».

– Прекрасно! – Софья восхищённо разглядывала игру света на холсте. – Но мне хотелось бы чего‑нибудь более… живого. Эдакого летнего буйства. С видом на Волгу. И чтобы чувствовалось дыхание реки.

– В таком случае, прежде чем мы продолжим, – Арсеньев отставил картину в сторону, – позвольте всё‑таки предложить вам бокал вина. Я вижу, вы несколько напряжены. У меня есть прекрасное французское Château Margaux. Вы ведь не за рулём?

– Нет, я проживаю в пятнадцати минутах ходьбы от «Волжских просторов», – улыбнулась Софья. – Хорошо, если только совсем немного. Для поддержания атмосферы. Говорят, многие великие сделки в мире искусства заключаются именно за бокалом хорошего вина.

– О, если бы вы знали, сколько полотен находило своих владельцев после третьего бокала, – засмеялся Арсеньев. – Сейчас вернусь.

Как только художник скрылся, Софья шустро вынула из сумочки миниатюрную камеру и установила её на полке шкафа, развернув так, чтобы крохотный глазок охватывал всё пространство.

– Готово, – прошептала она, стряхивая с пальцев пыль, нагло обосновавшуюся на шкафу. – Теперь ты будешь моим верным свидетелем, маленький шпион. Не подведи мамочку!

Арсеньев вернулся с бутылкой вина и двумя изящными бокалами. Бутылку он держал бережно, прижимая левой рукой к сердцу, будто только что извлёк её из сокровищницы французского замка.

Они присели в кресла у журнального столика.

– Предлагаю выпить за искусство! – почти торжественно провозгласил Арсеньев, с грацией опытного сомелье разливая рубиновую жидкость. – За то, что делает нашу жизнь прекраснее и осмысленнее.

– И за вдохновение! – подхватила Софья, чокаясь с художником. – Без которого искусство остаётся всего лишь ремеслом.

Вино оказалось таким, каким и должно быть вино за несколько сотен евро – с богатым букетом ароматов, шелковистой текстурой и послевкусием, длящимся дольше, чем некоторые браки. Оно мягко растекалось по телу, согревая душу и развязывая языки.

– Чем вы занимаетесь в свободное время, Софья Васильевна? – Арсеньев, пригубив вина, рассматривал свою гостью с нескрываемым интересом. – Наверное, покоряете сердца мужчин направо и налево?

– Ах, оставьте, Василий Иванович, – отмахнулась Софья, притворно смутившись с таким мастерством, что сама Мерил Стрип позавидовала бы. – Седина в бороду, бес в ребро – это не про меня. В моём возрасте уже не до любовных интриг. Я люблю читать книги, посещать театры и музеи. В прошлом месяце была на выставке импрессионистов в Москве – впечатлений на год вперёд!

– Прекрасный выбор! – с энтузиазмом воскликнул Арсеньев. – Я тоже люблю искусство во всех его проявлениях. А какого автора вы предпочитаете? Что читаете перед сном?

– Я читаю многих, Василий Иванович, в основном классиков. – Софья с улыбкой взглянула на художника поверх бокала. – Но более других мне близок Чехов. Его тонкий юмор и глубокое понимание человеческой души не могут не восхитить. Как говорил Антон Павлович, «в человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Фраза пошла в массы и стала избитой, но в ней столько смысла! Как и в ваших картинах…

– А в вас, Софья Васильевна, определённо есть все эти составляющие, – во взгляде Арсеньева мелькнуло что‑то особенное, от чего у Софьи вдруг пересохло в горле. Забытое чувство, однако!

Она ощутила, как румянец разлился по щекам, и поспешила сменить тему.

– А вы? Что вдохновляет вас помимо живописи?

– Меня вдохновляет жизнь во всех её проявлениях. – Арсеньев откинулся на спинку кресла и элегантно забросил ногу на ногу. – Игра света на воде, смена времён года, переменчивое волжское небо… И, конечно, красивые женщины, – добавил он с хитрой улыбкой. – А ещё музыка. Вы любите музыку, Софья Васильевна?

– Очень, – оживилась она. – Особенно джаз. В нём есть что‑то такое… свободное, импровизационное, как сама жизнь.

– Джаз! – воскликнул Арсеньев. – Вот уж не ожидал! У вас отменный вкус. А я коллекционирую винил, знаете ли. Имею несколько редких записей Эллы Фицджеральд и Луи Армстронга.

– Неужели? А я думала, что в наше время винил собирают только хипстеры с бородами и в очках без диоптрий, – рассмеялась Софья.

– Я, может, и старомоден, но до хипстера мне далековато, – подхватил смех Арсеньев, поправив на переносице оправу очков. – Хотя бороду иногда отращиваю. Зимой. Для тепла.

Они обменялись ещё несколькими шутками, и Софья с удивлением заметила, что разговор течёт легко и непринуждённо, как будто они знакомы много лет.

– Вы удивительная женщина, Софья Васильевна, – Арсеньев с восхищением смотрел на неё. – Ваша приятная внешность гармонирует с умом и чувством юмора. Я хочу написать ваш портрет.

– Вы очень любезны, Василий Иванович. – Софья