Безнадежные - Татьяна Семакова

Я сбрасываю звонок и, повернув голову, смотрю Бугрову в глаза. Потом опускаю ладонь на дверную ручку и жду его реакции. А когда он медленно моргает, чуть склонив голову, распахиваю дверь, не оставляя нам возможности передумать.

В нос бьет уже знакомый запах свежей крови, от которого сразу же становится дурно, но я заставляю себя пройти, чтобы Бугров смог закрыть за нами дверь.

— Мы договаривались не так, — отмечает Элен, замерев в паре метров от нас.

В одной ее руке телефон, а во второй — кухонный нож. Ее волосы, лицо, шея и грудь залиты кровью. В обращенном на меня взгляде — лютая тоска. Но, что почему-то успокаивает, ни капли сожаления.

Пока мы молча пялимся друг на друга, Бугров проходит в главный зал и склоняется над телом Майского, из колотой раны на шее которого уже не вытекает кровь.

— Клееночку подстелила, молодец какая, — ворчливо произносит Бугров. — А нож нахрен вытащила? Поклонница Тарантино?

— Затем, — ухмыльнувшись, отвечает Элен, продолжая смотреть на меня.

— Тебе хватило только результатов теста, — констатирую я.

— Это город женщин, моя дорогая, — размеренно вещает Элен, взмахнув ножом. — За каждым успешным влиятельным мужчиной по серому кардиналу. Со связями, с деньгами, а иногда и благородных кровей. Он убил друга, чтобы остаться у кормушки. И единственное, чего опасался — что не успеет доесть.

— Пойдем, — зову я тихо, протягивая к Элен руку, — приведем тебя в порядок.

— Нет, — спрятав обе руки за спину, быстро говорит она. — Тут не должно остаться даже намека на его кровь.

— Как тебе удалось поставить его в нужном месте? — изумляется Бугров. — Осталось только завернуть.

— А он не верил, — пугающе улыбается Элен. — Думал, я истерю, чтобы выбить признание. Но зачем оно мне? Его бы не посадили. Любой грамотный адвокат развалил бы дело. А его жена постаралась бы, наняла лучшего, только бы не запятнать репутацию своего достопочтенного семейства. И рано или поздно эта трусливая жаба вонзила бы моей девочке нож в спину. Просто ради перестраховки. Я не могла этого допустить.

Моя девочка — это она обо мне. Странно такое слышать, учитывая короткий срок нашего знакомства, но ее обожание Бориса такое слепое, что в ее искренности я не сомневаюсь. Я — единственная ведущая к нему нить. И она будет держаться за нее ровно столько, сколько я позволю. А я что? Мне тоже нужно хоть за что-нибудь ухватиться.

Я смотрю на часы и прикидываю, сколько у меня времени до наступления темноты. Поняв, что не так много, быстро иду к мастерской. Но не дойдя пары шагов притормаживаю. Потому что… сколько можно бежать? Сколько можно опаздывать? Куда я так тороплюсь?

— Даш, куда ты? — окликает меня Бугров.

— Шить, — обернувшись, с улыбкой, похожей на ту, что выдала Элен, говорю я.

Честно? Нас бы всех в одну карету скорой помощи, да в дурку. Одна стоит в каплях и подтеках крови, с ножом в руке, натурально мясник. Второй сосредоточенно заматывает в плотную клеенку некогда живого человека. А третья раскладывает на столе изумительную ткань черного цвета, чтобы сшить накидку с капюшоном.

Часов через пять Бугров уже копает яму для Майского, а мы с Элен сидим на поваленном дереве поблизости, тесно прижавшись друг к другу. Темнотища, но глаза давно привыкли, да и смотреть особенно не на что. Холодно только чудовищно. Но от этого чувства мне вряд ли удастся избавиться в ближайшем будущем.

— Элен, — говорю я чуть слышно, но звук все равно разносится достаточно далеко. Достаточно для того, чтобы лязг полотна вонзающейся в землю лопаты стал тише. — Откуда у папы было столько денег?

— Сколько? — по-деловому уточняет Элен.

— Почти пятьдесят миллионов.

— Сколько⁈ — рявкает Бугров, а Элен виртуозно присвистывает. — Почему не сказала? — рычит Бугров, подойдя к нам с лопатой в руках.

Голый по пояс, потный, грязный и ужасно сердитый. Завораживает, глаз не оторвать.

— С каких пор у нас совместный бюджет? — дерзко вскинув подбородок, уточняю я. И пока он не нашелся с ответом, вновь обращаюсь к Элен: — Так что?

— Бе-е-ез понятия, — хохотнув, протяжно отвечает Элен.

— А он, ну… — нерешительно спрашиваю я, — ничем незаконным не занимался?

— Такое наследство он бы тебе никогда не оставил, — убежденно говорит Элен.

— Клад нашел! — дернув рукой с лопатой язвит Бугров и возвращается к раскопкам.

— Это более вероятно, — на полном серьезе говорит она. — Так почему ты не рассказала? — шепчет Элен, сбивая меня с мысли.

— Я все слышу! — грозит Бугров.

— Давайте с самого начала… — вздыхаю я. — А началось все еще двадцать с лишним лет назад, когда папа взял себе в помощницы молодую женщину. Если точнее — двадцать четыре.

— Майский тогда был гол, как сокол, — усмехается Элен. — И не женат.

— И явно легче, — бурчит Бугров, на время оставив раскопки, чтобы вытащить тело из багажника.

— Вы так давно знакомы? — морщусь я, обращаясь к Элен.

— Представляешь? — с досадой и обидой говорит она. — Я не считала его своим другом, но мы часто пересекались. Оба пытались вырваться в люди. И обоих не получилось, — горько хмыкает она. — Быть человеком — это совсем о другом.

Бугров вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, а я провожу кончиками пальцев по сшитой мной мантии, скрывающей следы крови на Элен. Много разных эмоций испытываю я в тот момент, но только не сожаление. Решение не вызывать полицию и помочь ей избежать наказания далось мне поразительно легко.

— Когда Майский женился? — спрашиваю я.

— Двадцать три года назад, если мне не изменяет память, — отвечает Элен. — Обрюхатил девчонку, наверняка пудрил ей мозги до последнего, а потом женился на деньгах и статусе.

— Странно, что она не подала на алименты.

— Я бы у такого и копейки не взяла, — презрительно фыркает Элен. — Обида, гордость. Но не удивлюсь, если ему удалось ее запугать. Это уже неважно, мразь и есть мразь.

— Как бы то ни было, правду она предпочла утаить, — соглашаюсь я. — И от сына, и от работодателя. Но мальчик рос, а вместе с ним росли и его потребности. Судя по району, где они жили, денег не хватало. И она начала подворовывать, что однажды заметил папа. И уволил ее вместе с бухгалтером, который прикрывал ее. Наверняка за долю.

— И так он встретил твою маму, — заканчивает Элен, вспомнив мой рассказ. — Я так ей завидую. Она была с ним целое десятилетие. А мне досталось всего два года. Два счастливых года из сорока восьми… — бормочет она тихо, покачивая головой. — Что там у нас дальше? — нарушает она же тишину. —