Заговор корсиканок - Эксбрайя Шарль

Едва хозяин «Веселого матроса» успел устроиться в зеленой беседке под сенью виноградных лоз (уютнейший уголок, куда допускались лишь несколько самых близких друзей) и попробовать первый за этот день пастис, как появилась Антуанетта, ведя за собой незнакомого молодого человека. Богатый жизненный опыт сразу подсказал Юберу, что это полицейский.

– Этот господин хочет поговорить с тобой, Юбер…

Не двигаясь с места, тот указал на свободный стул:

– Прошу вас, месье. С кем имею честь…

– Офицер полиции Кастелле.

– Выпьете пастис?

– Нет.

– Как хотите.

Антуанетта сочла за благо вмешаться:

– Юбер, ты не думаешь, что следовало бы…

Но муж живо поставил ее на место:

– Когда мне понадобится твое мнение, я скажу! А пока убирайся отсюда, да так, чтобы пятки сверкали!

Антуанетта покорно исчезла. А Юбер добродушно улыбнулся полицейскому.

– Только дай им волю – живо перестанешь быть в доме хозяином! – пояснил он. – По-моему, старые порядки совсем уходят в прошлое. И это очень досадно! А кстати, чему я обязан вашим визитом?

– Преступлению в ущелье Вилльфранш.

– Грязная история! Уже известно, чья это работа?

– Да.

– Вот как?

Полицейскому показалось, что в голосе Юбера мелькнула тревожная нотка.

– Ваши друзья.

– Э-э-э, погодите! Тут явно какая-то западня! Во-первых, скажите толком, что за друзья…

– Ребята из банды Консегюда, ваши приятели.

– Из какой еще банды?

– Кабри, Акро, Пелиссан и прочие.

– Позвольте, господин инспектор, вы, должно быть, малость промахнулись!

– Вы думаете?

– А если нет, так, значит, либо в «Нис-Матэн» напечатали сплошные враки, либо им подсунули ложные сведения…

– С чего вы это взяли?

– Так ведь в газете-то пишут, что преступление совершено во второй половине дня!

– Ну и что?

– Да то, что ребята, о которых вы толковали, не двигались отсюда с полудня и до самой ночи! Стало быть, они ни при чем!

– Разве что вы не заметили, как они отлучились. Тут вполне хватило бы и часа…

– Невозможно! Мы весь день провели вместе!

Наступило долгое молчание. Хозяин «Веселого матроса» из-под опущенных век наблюдал за Кастелле. А тот, не глядя в сторону собеседника и не повышая голоса, сказал как нечто само собой разумеющееся:

– Ты врешь…

– Клянусь вам…

– Врешь, но это не имеет значения. Мы ничего другого и не ожидали…

Инспектор встал.

– Уверяю вас, вы совершенно напрасно вообразили, будто… – попробовал было спорить кабатчик.

– Ты сделал глупость, Юбер. Уж не знаю, что они тебе дали или пообещали в обмен на алиби, но, даже если ты заломил самую высокую цену, в результате останешься в накладе. Ты продешевил, Юбер. Сам подумай, как и чем можно оплатить долгие-долгие годы в тюрьме?

– Годы в тюрьме?

– Сам понимаешь, комиссар Сервионе не может допустить, чтобы убивали его помощников, а уж когда прикончили сразу троих его друзей, сердится по-настоящему! Так что, очень возможно, он посчитает за одну компанию и убийц, и тех, кто им помогал, например обеспечив поддельное алиби… А теперь – чао, Юбер! До скорой встречи.

Хотя на похороны собралась вся «малая Корсика», траурный кортеж получился более чем скромный, и посторонние, провожая глазами процессию, состоявшую из одних стариков, думали, что наш мир покинул кто-то из обитателей дома призрения. Удивляло лишь, что гроба сразу три. Их несли на плечах корсиканцы, явившиеся отдать последний долг землякам, которые больше не увидят родного острова, а за ними – одна в глубоком трауре – шла старая Базилия (детей она оставила подруге). Следом, как самые старшие, шли Поджьо, потом – Прато, Пастореччья и, наконец, Мурато – единственная пара, которой не приходилось поддерживать друг друга на каждом шагу. Были здесь и Сервионе, и Кастелле с женами.

Отпевание совершалось в церкви Иисуса на улице Драут, где все эти славные старики всегда слушали воскресную мессу. Сервионе любил этот храм с его вечным сумраком. Там, в тишине, хорошо думалось, и комиссар, как человек глубоко верующий, часто приходил просить у Господа помощи в своем трудном деле. Старички собрались вместе, словно испуганные зверьки, находя успокоение в присутствии друг друга, а Сервионе устроился по другую сторону прохода и видел друзей в профиль. Он любил их, этих свидетелей иных времен. О нет, он не позволит бандитам Консегюда их мучить!

Когда кончилось отпевание, кортеж медленно, очень медленно побрел за крупной гнедой лошадью (такой же старой, как все эти корсиканцы), добрался до площади Сен-Франсуа, покинул пределы старого города, по бульвару Жана Жореса вышел на площадь Гарибальди, свернул на улицу Катрин Сегюран и стал подниматься по Эберле к Замковому кладбищу, где Пьетрапьяна купили кусочек земли, как только им стало ясно, что на возвращение в Корте у них никогда не хватит средств.

Пожимая руки старикам, тесно сбившимся у стены кладбища вокруг Базилии так, словно все они принадлежали к одной семье, Сервионе почувствовал, что никто не решается посмотреть ему в глаза, как будто доверие вдруг исчезло. Комиссар предложил развезти всех по домам на своей машине и на такси, но по приказу Базилии, которая теперь, после смерти мужа, возглавила клан, старики отказались. Обиженный и слегка опечаленный Оноре вернулся в участок. Он не мог понять странного поведения друзей.

Они приготовили целебный настой, разогрели остатки обеда и уложили отдыхать своих стариков, утомленных долгой дорогой к Замковому кладбищу и обратно. Теперь каждая могла действовать по собственному усмотрению. Они подождали, пока город окутает ночная тьма, и выскользнули из дому, не забыв запереть за собой дверь.

К счастью, дом Базилии был совсем рядом, и даже Барберинс Поджьо, жившей дальше других, пришлось пройти не больше полусотни метров. И скоро старухи тихонько постучали в дверь подруги, просившей их прийти попозже, тайком от мужей.

Каждый раз, впуская новую гостью, Базилия прижимала палец к губам, напоминая, что в соседней комнате спят трое сирот и будить их нельзя. Потом она целовала новоприбывшую и предлагала сесть за большой обеденный стол, освещенный керосиновой лампой. Последней явилась Антония Мурато.

– Мне никак не удавалось уложить Жана-Батиста, – объяснила она.

Как только все устроились за столом, Базилия оглядела лица подруг: изможденное и изрезанное морщинами – Барберины, все еще гладкое – Антонии, сморщенное, как печеное яблоко, – Альмы (зато на нем, словно два агата, посверкивали черные глаза) и, наконец, почти не тронутое временем, несмотря на возраст, лицо Коломбы – она все еще оставалась красавицей.

Прежде чем начать серьезный разговор, Базилия предложила гостям по чашечке настоя, куда каждая из них влила несколько капель апельсинового ликера.

– Вы, конечно, догадываетесь, что я позвала вас сюда только ради своих мертвых…

Подруги ответили долгим скорбным стоном.

– …и если я не захотела, чтобы ваши мужья пришли вместе с вами, то лишь потому, что это дело должны решить мы сами и таким образом, который мог бы испугать мужчин…

Старухи жадно ловили каждое слово, а Барберина даже приложила к уху руку, чтобы лучше слышать.

– А теперь вот что… никто из вас не обязан действовать со мной заодно… Если вы против – возвращайтесь домой и не будем больше говорить об этом… Вы забудете… А я и одна со всем справлюсь… Это займет больше времени, но я своего добьюсь, потому как Господь наверняка не допустит, чтобы я умерла, не закончив дела…

Гостьи мягко отклонили предложение уйти, и Базилия, успокоившись на их счет, продолжала:

– Мы, корсиканцы, не из тех, кто прощает… Я отплачу за причиненное мне зло… как требует честь… Неотомщенный покойник мертв вдвойне… И кто станет уважать его родню?

Послышался одобрительный шепоток. Каждая из этих старых женщин наслушалась в детстве рассказов о вендетте. Они знали, что пролитая кровь требует столь же кровавого возмездия, и считали этот закон справедливым. Базилия стукнула по столу сухим, узловатым кулаком.