Заговор корсиканок - Эксбрайя Шарль

– Ребята следили за ними не одну неделю, пока не выяснили, что в хорошую погоду вся семья непременно проводит там воскресенье.

– Значит, вся семья, да?

– Конечно. Но куда ты клонишь?

– А где же была старая Базилия с детьми, пока Фред и его друзья устраивали свой фейерверк?

– Откуда мне знать? Может, остались дома?

– И однако, как правило, при первой же возможности на природу стараются вывезти вовсе не взрослых, а детей! Слушай, Гастон, а что, если твои убийцы проморгали старуху и детишек, спрятавшихся где-нибудь в уголке?

– Господи Боже!

– Вот тогда – да, хуже некуда…

Консегюд снова пал духом.

– Ну, не говорил ли я тебе, что этот Фред – сущее проклятие и не заслуживает пощады? – заорал он.

– Ладно-ладно, пусть ты прав, но такого рода рассуждения ни к чему полезному не ведут… В конце концов, если Кабри и других и впрямь видели, всю компанию еще до ночи упекут в кутузку, и нам останется только уповать, что они придержат языки.

В теленовостях не мелькнуло ни единого упоминания о том, что завтрашние газеты назовут «бойней в Вилльфранш».

Консегюды уже собирались ложиться спать, когда в дом явились полицейские и приказали Гастону следовать за ними к комиссару Сервионе, поскольку тот очень хочет с ним поболтать.

В минуту крайней опасности к старому бандиту всегда возвращались прежние силы. Он выразил вполне естественное удивление и, заранее зная, что не получит ответа, попробовал выпытать у своих временных ангелов-хранителей, чем объясняется столь странное обращение с мирным и давно удалившимся от дел гражданином.

Консегюда отвели в маленькую комнатку и оставили киснуть на целых два часа. Лишь после полуночи инспектор Кастелле удосужился наконец отвести его к комиссару. Если полицейские надеялись таким образом сломить сопротивление бандита, испытавшего на своей шкуре все методы воздействия, какие только существуют в природе, то они жестоко заблуждались.

Оба они прекрасно знали друг друга. И Консегюд понимал, что Сервионе, выйдя на след, как всегда, не отступит, пока не доведет дело до конца. Комиссар в свою очередь отлично отдавал себе отчет, что имеет дело с одним из самых умных мерзавцев, с какими его сводила судьба. Таким образом, имея очень точное представление о возможностях и свойствах противника, оба готовились к весьма изнурительной борьбе.

Вежливо, не впадая ни в излишнюю заносчивость, ни в раболепие, Консегюд позволил себе выразить легкое удивление:

– Разрешите заметить, господин комиссар, что ваше обращение со мной внушает некоторое недоумение?

– Разрешаю.

– А могу я попросить вас сообщить мне причины, побудившие вас послать за мной, когда я уже собирался лечь спать?

– Вы, значит, устали, раз вздумали ложиться в такую рань?

– Мы не нашли в телепрограмме ничего интересного и хотели немного почитать в постели… И потом, честно говоря, мы и вправду малость утомились – весь день играли в шары с нашими соседями и друзьями Мюгронами. Это бывшие ювелиры из Ниццы, как и мы, удалившиеся на покой.

Оноре про себя с восхищением отметил ловкость противника. Всего в нескольких словах и как бы между прочим Га-стон дал ему понять, что на время трагедии у него несокрушимое алиби – учитывая несомненную респектабельность свидетелей, никто не посмеет усомниться в искренности их показаний.

– Скажите, Консегюд, вам известно о драме, случившейся сегодня во второй половине дня в ущелье Вилльфранш?

– По правде говоря, нет. А что?

– Убили одного из моих коллег, его жену и отца.

– О, господин комиссар, не могу даже выразить, как глубоко я огорчен и… удивлен…

– Не сомневаюсь. Насколько мне известно, Фред Кабри – один из ваших друзей?

– Ну, друг – слишком сильно сказано… В прежние времена, когда я еще не отошел от дел, мы и вправду виделись довольно часто…

– То же касается Акро, Пелиссана, Бенджена и Бэроля?

– Честно говоря, я вроде бы слышал эти имена, но довольно смутно представляю, о ком вы говорите…

– Вам действительно изменяет память, Консегюд, поскольку все эти люди входили в вашу банду.

Гангстер пожал плечами.

– Скажем, я предпочитаю не вспоминать о таких вещах, и потом… все это было так давно…

– Я придерживаюсь иного мнения.

– Позвольте заметить, господин комиссар, что в таком случае вы глубоко не правы. Однако, я полагаю, вы заставили меня приехать сюда вовсе не для того, чтобы поговорить о прошлом?

– Сегодняшнее тройное убийство совершили Фред Кабри и его приятели.

– Не может быть!

– Не только может, но, несомненно, так и было.

Гастон как будто погрузился в размышления.

– Видите ли, господин комиссар, – наконец проговорил он, – в те времена, когда мы с ним еще встречались, Фред никогда не совершил бы такой глупости! Так что, невзирая на ваши утверждения, уж простите, никак не могу поверить… Конечно, если он сам признался…

– Пока нет.

– Вот как? В таком случае… У вас есть свидетели?

Оноре вовремя заметил ловушку.

– К несчастью, нет.

– Тогда вы, вероятно, не испытываете полной уверенности…

– О да! Он хотел отомстить за свою жену Анаис, которую Пьетрапьяна отправил в Бометт[3].

– Господин комиссар, в мое время мужчина, по крайней мере настоящий мужчина, не стал бы убивать полицейского только потому, что его жену посадили в кутузку!

– Надо полагать, нравы переменились.

– Очень жаль, если так… А это тот Пьетрапьяна, что жил в «малой Корсике»?

– Совершенно верно.

– Я знал его в лицо и его красавицу жену, да и отца, впрочем, тоже… старого Доминика… Так их убили?

– Да.

– Надеюсь, хоть бабушка и малыши спаслись,от избиения?

– Да, слава Богу… Базилия была в Ницце вместе с детишками.

– В такой чудесный день?

Сервионе вдруг стало страшно за старуху и малышей. Умный и хитрый Консегюд быстро сообразил, что если убийцы не заметили Базилию, значит, она где-то пряталась и, следовательно, могла наблюдать за каждым их шагом.

– Оставьте нас, Кастелле.

Инспектор вышел, и Гастону на мгновение стало страшно. Почему полицейский вдруг решил избавиться от свидетеля? Это неприятно напомнило старые времена, когда из Консегюда выколачивали показания.

– А теперь внимательно выслушайте, что я вам скажу, Консегюд.

Сейчас комиссар заговорил совсем другим тоном, и Гастон почувствовал, как у него вспотели руки.

– Я очень любил Антуана Пьетрапьяна… его жену и отца…

– Я знаю, но…

– Пьетрапьяна были корсиканцами, как и я… А мы, корсиканцы, не привыкли молча сносить удары.

– Еще раз повторяю вам, господин комиссар, я…

– Вы не понимаете, зачем я все это говорю именно вам? Да по самой простой причине, Консегюд! Моих соотечественников убили Кабри и его дружки, а поскольку я не сомневаюсь, что, несмотря на все уверения, вы по-прежнему остаетесь главарем банды, вы тоже замешаны в этом деле. Меня бы даже ничуть не удивило, если бы вы и организовали всю операцию.

– Клянусь вам, господин комиссар…

– Идите к черту со своими клятвами! Это я вам клянусь, что, если сумею доказать ваше участие в убийстве, вам уже не придется стареть в Мон-Бороне!

– Господин комиссар, я протестую…

– Нет!

Консегюд напрягся, словно готовясь прыгнуть на врага, но, во-первых, он уже утратил прежний боевой запал, а во-вторых, Сервионе, как бы Гастон ни пыжился, нагонял на него панический ужас.

– И еще один совет, Консегюд: если, к несчастью, со старой Базилией или тремя сиротами что-нибудь случится, я буду считать виновным вас.

– И что это значит?

– А то, что я прикончу вас собственными руками… или позабочусь, чтобы это сделали другие…

– Но вы… вы не имеете права!

– Положитесь на меня, я не стану рассуждать о правах!

Хозяин «Веселого матроса» славился на всю округу как добродушный и компанейский парень. До глубины души он ненавидел только две вещи на свете: работу и полицейских. Первую – за то, что она, по его мнению, вредит здоровью, а вторых – потому что не раз сажали его в тюрьму. Но если повседневную работу Юбер мог свалить на свою законную супругу Антуанетту, то от полиции ему приходилось отбиваться самостоятельно.