Петра Рески - Палаццо Дарио

Чтобы доставить Ванде удовольствие, Радомир наконец, перешагнув через себя, пригласил и графа Морозини, хотя и считал, что тот здесь совершенно лишний. Приехала Изотта Вианелло, президент Фонда Палладио, ее супруг был владельцем крупнейшего в Италии лесопитомника. Затем вдова Пиньятти, ее муж был издателем и умер почти сразу после свадьбы. Когда она не была в отъезде, а путешествовала она часто, она издавала альбомы и небольшие подарочные книги для туристов, в основном с видами Венеции. Она всегда появлялась в сопровождении молодых людей, которые с каждым разом становились всё моложе и так походили друг на друга, что можно было подумать, будто она держала их где-то в питомнике. Закадычная подруга Радомира, графиня Брунелла, приехала бы в любом случае даже без приглашения, потому что если она не посещала своих умирающих тетушек, переписывающих в ее пользу свои завещания, или не пересчитывала свое венецианское стекло эпохи барокко, с утра до вечера она только и делала, что скучала. Радомир пригласил ее, тем не менее, с одним условием – она должна оставить своего мужа, адвоката Бурато, дома. Это жуткий тип, которого нельзя подпускать к алкоголю; стоило ему выпить, как он начинал скандалить по любому поводу, а его лицо наливалось при этом желчью. И, разумеется, верные клевреты Радомира: венецианка-искусствовед, советница по налогам, как всегда бросавшаяся чистить пепельницы, молодой поэт и скульпторша-путешественница.

Непривычный для сентября зной царил в городе, ливреи на маврах насквозь промокли от пота. На кухне таяли торты из кондитерской. Ванда бегала от графа Гримани, а он гонялся за нею по всем этажам. Чтобы отделаться от него, Ванда заговорила с австрийской баронессой.

– Я три года назад приехала в Венецию, – сказала баронесса, – и сразу заболела ею! Теперь я уже и представить себе не могу, как люди живут где-то еще!

– А жаль, – ответила Ванда, изобразив улыбку.

Внизу на канале завершался исторический парад.

Одетые в костюмы королева Кипра, принц Сулейман, султаны и дожи проплывали мимо их окон.

Началась сама регата. Перед дворцами гребцы благодарили зрителей за аплодисменты, крича «Alza remi!»105, поднимали весла вверх и отводили их вправо. Там были стройные изящные лодочки с двумя гребцами, были и пузатые с рыбными вершами по бокам, были и длинные, как грузовые баржи, с восемнадцатью гребцами на борту.

– Battelle, caoline, gondolini, sandali, disdotona106 – у каждого типа лодки свое название, – с гордостью отметил Морозини.

Рядом с Вандой сидел владелец лесного питомника, курил сигару и с равнодушием смотрел на костюмированных гребцов, словно это был многорядный автобан. Ванда попыталась прислушаться к объяснениям по громкоговорителям.

Лидировала «Стригетта».

– Скажите, синьорина, когда начнется фейерверк? – спросил владелец питомника.

– Фейерверка не будет, – ответила она.

– Как? – удивился он. – Как фейерверка не будет?

– Во время Исторической регаты его не бывает.

Он вскочил возмущенный.

– Получается, я здесь сижу, чтобы глазеть на лодки? – Он оглянулся и крикнул своей жене, разговаривавшей в это время с Радомиром и державшей бокал шампанского. – Изотта, а ты что мне обещала?

Изотта, президент Фонда Палладио, взволнованно вскочила. Она покраснела, как гранат, и, преодолевая тяжесть в ногах, словно к ним привязали арбузы, подошла к мужу.

– Amore mio! – мягко сказала она. – Клянусь, я думала, что фейерверк будет.

– Мой муж – пироман! – шепнула она Ванде. – Не замани я его фейерверком, ни за что бы не пришел. Он ненавидит Венецию.

– Как вы это терпите? – Владелец питомника отвернулся от жены и враждебно посмотрел на Ванду. – Я имею в виду запах. Все время воняет, особенно теперь, летом, но и зимой, я заметил, эта вонь – ужас!

– Привыкли, – ответила Ванда.

Она огляделась, ища опору хоть в ком-то.

– А туристы? Как можно жить среди туристов?

– Стараемся их дрессировать, – сказала Ванда. – Учим их гладить, натирать паркет – смотря по обстоятельствам, а бесполезных запираем в саду.

– А гондольеры с серенадами? – не унимался он.

– Иногда ведро воды – прекрасное средство от них, – поспешно ответила Ванда.

Она думала о Примо. Он давно должен был прийти.

– «Венеция – это всего лишь вопрос, как смотреть на нее, – сказал Морозини. – А так, все города одинаковы… »

– Сказал Фридрих Торберг в «Тетушке Йосселе», – пояснила Ванда.

– «… все равно, идет ли речь о Париже, Анкаре или Филадельфии. Те же пробки, тот же смог, те же проблемы с парковкой. Поэтому я думаю, что такое явление природы, как Венеция, мир может себе позволить. Маленький уголок, где люди живут иначе, чем везде».

Историческая регата подошла к финалу. Выиграла буранезская «Стригетта» – «Маленькая ведьма», лодка, побеждавшая и в прошлой, и в позапрошлой, и в позапозапрошлой регатах. Постепенно лодки на всемирно известном Большом канале рассосались.

Мимо Ванды проплыл поднос с коктейлями. Казалось, его несла ожившая красная ливрея. Мавр, державший поднос, растворился в спустившихся сумерках.

– Я здесь жить бы не смог, – сказал древесный питомник.

– Слава Богу! – ответил Морозини.

Радомир пригласил гостей к столу. Правда, в данном случае сказать просто «стол» было бы явным преуменьшением. Он распорядился соорудить П-образный стол, такой, как на его любимой картине «Банкет в Джудекке» школы Лонги, висевшей в Ка Реццонико. Он очень беспокоился по поводу застольного порядка: венецианцев нужно было чередовать с невенецианцами, аристократов с мещанами, но только художественного толка, ни в коем случае не с бизнесменами, некоторые супружеские пары надо было разделить, потому что они вечно ссорились на глазах у всех, другие же ни в коем случае не разделять, потому что иначе они напивались. Мария дни напролет чистила серебро, тарелки, блюда, приборы, солонки и перечницы, – все, чем никогда не пользовались в обычное время, чтобы не попортить. Скатерти были из сплетенных вручную буранских кружев. В центре каждого стола стоял букет из лилий и мальв. У каждого места лежало заполненное Микелем от руки меню: фаршированные цуккини во фритюре, карпаччо из баранины, лимонный ризотто, устрицы с артишоками, телячье филе с лимоном, лимонное бизе и обсыпной торт, кофе, граппа, шампанское и птифуры.

Ванда порадовалась, что наконец сбежала от владельца питомника. Теперь справа от нее пристроился Морозини. Рассевшись за столом, общество опять перемешалось. Рядом с Морозини села вдова издателя Пиньятти.

– Какая честь для меня провести вечер в обществе такой признанной издательницы! – произнес он и дальше зашептал: – Я бы вам предложил одну книгу, маленькие очерки… «Венецианские виньетки».

– Вы – романтик? – спросила вдова.

Нос Морозини тут же засиял.

– О да, романтик, еще какой романтик! – сказал он. – Венеция тоже романтичный город.

Он смущенно кашлянул, взглянув на удивленное лицо Ванды.

– Во всяком случае, для многих приезжающих сюда Венеция…

– … должна быть очень романтичной, – строго сказала вдова, – иначе себя не продашь.

– Да, это так. Видите ли, я сделал несколько копий, если вам интересно. Я хочу, чтобы поклонники Венеции прочли эту книгу, несмотря на то что некоторые недоброжелатели ее не поняли.

– Ах! – сказала вдова Пиньятти. – Значит, вы уже кому-то предлагали вашу рукопись. Это, конечно, плохо.

– Нет, нет, – заторопился Морозини, – я ее только…

– Романтические венецианские виньетки, – по привычке перебил его Радомир, – как оригинально. Там есть любовные сцены?

Он даже понизил голос.

– Разумеется, – ответил Морозини, стыдливо залившись краской, так как заметил, что разговор о рукописи привлек внимание всего общества. – Но там речь не только о любви.

– А о чем еще? – не унимался Радомир.

– О проклятии Палаццо Дарио, – ответил Морозини.

– Как оригинально! – сказал древесный питомник.

– Значит, там и обо мне должно быть написано, – уверенно сказал Радомир. – Иначе какой смысл в этом романе.

Раскрасневшийся Морозини замолчал и повернулся к Радомиру спиной. Ванда с сочувствием заметила, как смущенно он смотрел на свои колени. Вот, значит, чем занимался в музее ее дорогой уважаемый директор все последние недели. Неудивительно, что сейчас он сгорал со стыда. Его страсть к Венеции принесла плоды. И все же ей было непонятно, что его связывало с Палаццо Дарио. Ванда тут же вспомнила – опять! – их первую встречу в поезде, но вдова Пиньятти перевела разговор на свою любимую тему – Северная Лига и штурм Кампанилы. Морозини был счастлив, так как это спасло его от неловкой ситуации, да и Ванда не собиралась тратить вечер на размышления о его литературных амбициях, но вот остальные гости за столом сопроводили перемену темы чем-то вроде массового стона.