Наследники чужих судеб - Ольга Геннадьевна Володарская

— Но не признал своих детей? Хотя бы неофициально? — Тот состоял в браке до самой смерти, хоть и не жил с женой долгие годы.

— Марфа на этом настаивала.

— Почему?

— Не хотела, чтоб дети стыдились еще и отца.

— Чем же он был плох?

— А хорош чем? Батю моего все считали полоумным. Сильный, образованный (он в техникуме отучился, получил профессию технолога пищевого производства), а работает сторожем на заброшенном кладбище и ночует там же, хотя у него жена есть. Не потому ли, что извращенец?

— Что еще за глупость?

— Да, и такие слухи о нем ходили. Будто с покойничками он забавляется… — Синий передернулся. — Все драки, в которые я ввязывался подростком, были из-за этого. Если б отец не стал тем, кем стал, я бы… — Он сморщил свое шрамированное лицо, и оно как будто смялось. — Все бы было по-другому. Я отлично учился, нормально себя вел… До поры.

— Опять в сторону ушел. — Зорин не дал ему углубиться в переживания. Его они не волновали.

— Ты сам меня туда увел. Зачем стал о взаимоотношениях отца и Марфы спрашивать? Любопытствуешь? Или думаешь, это Пакетовна девчонок укокошила, приревновав к ним своего мужчину?

— Она ходила на кладбище как к себе домой, так?

— Да. Всех детей своих в сторожке зачала, так что имела право.

— Это она тебе рассказала об этом?

— Отец перед смертью. Мне не нравилось, что она там трется, сам понимаешь почему, но саму Марфу я еще терпел, а сыночка ее… Ваню-Пакета не выносил! Дурачок всюду совал свой нос, и я боялся, что он нас случайно выдаст.

— Каким образом? Он тогда даже не разговаривал.

— Орал зато громко! Не мальчик, а пожарная сигнализация. Как-то забрался в Егоровский склеп, где Годзилла велел спрятать тело (его ночью должны были вывезти), да напугался и начал вопить. Ладно, я тогда к отцу пришел, услышал и выволок его… Хотел отмудохать, да успел только пинка дать, как батя подбежал с воплем: «Не трогай брата!»

— Ванюшка понимал, что вы кровные родственники?

— Черт его знает. Мне кажется, нет. Но отец считал, что тот совсем не дурак. «Он притворяется!» — улыбался он всегда. И просил меня быть к Пакету добрее, участливее. Вести себя с ним как с младшим братом.

— У тебя получалось?

— Я его терпел, уже хорошо. Не гонял. А когда эра Годзиллы миновала, даже приваживал.

— Зачем?

— На Пакета, уже подросшего, можно было оставить кладбище. Для него оно как дом родной, то есть не просто привычное место, а дорогое. Ванюшка оберегал погост. Когда я уходил в загул, оставлял вместо себя его. Или Марфу. Иногда они вдвоем ночевали в сторожке.

— В этом была надобность?

— Еще какая! В середине нулевых появились странные молодежные движения. Стало модно заигрывать со смертью, проводить ритуалы на могилах. И кладбище при ольгинской Рождественской церкви стало манить дурных малолеток. Там и тишина, и красота, и история.

— То есть Ванюша и его мама в твое отсутствие гоняли с кладбища готов?

— Еще алкашей. Куда ж без них? На могилки конфетки кладут, а рядом лавочки, как не расположиться на них?

— Тот, кто захоронил на погосте двух девушек, не был готом или алкашом. Хладнокровный убийца, вот он кто! Душитель. Маньяк. Он либо умертвил Катерину и Агнешку в сторожке, либо приволок их тела на кладбище, чтобы закопать. В любом случае у убийцы было несколько часов на то, чтобы произвести все действия.

— Свая, ты подозреваешь меня?

— Конечно. И я бы уже заключил тебя под стражу, если бы не одно «но». Их не насиловали. Ты же, я уверен, воспользовался бы моментом. Только не говори мне, что не брал девушек силой. Все вы, годзилловцы, это делали. По кругу пускали…

— Когда это было? — набычился он. Не хотел вспоминать то прошлое, в котором он был шестеркой бандита. — В прошлом веке?

— Нет, уже в настоящем. В Ольгино девяностые задержались.

— Твою сестру и ее подружку я знать не знал. Им по пятнадцать было, когда в секту попали? Девочки еще. Я всегда любил женщин постарше. Милф, как сейчас говорят. Не стал бы я их заманивать к себе. Убивать тем более. Не мокрушник я.

— Но ты подельник по природе своей. — Этим словом он заменил обидное «шестерка». — Поможешь, прикроешь, умолчишь. Если знаешь, кто причастен к смерти девушек, говори сейчас. Коль это всплывет потом, я тебя закрою.

— Клянусь, я ничего не знаю, — ответил Синий.

Не думал, сразу выпалил эту фразу. И как бы Зорин внимательно в его лицо ни всматривался, так и не считал с него эмоций. Поди пойми по мятому и обгоревшему пакету, что внутри его.

На этом они закончили, и Зорин уехал. Спустя два часа он оказался в доме Бобрихи, где она вот уже полчаса водила за нос старлея Хасанова.

— Алевтина Степановна, вы знаете, кто я? — обратился к «ясновидящей» Михаил.

— Мент.

— Полицейский, — поправил ее тот. — Но я не об этом. Фамилию мою прочли на документах? Я вам показывал их. — Он не представился сразу, потому что был занят телефонным разговором.

— Без очков плохо вижу.

— Я майор Зорин.

— Зорин? — переспросила она и вперила в Михаила изучающий взгляд. — Внук Сваи?

— И крестник Сваи-младшей. Кира Ивановна очень на вас сердита. Не понравилось ей то, что вы к ее отцу на базаре пристали.

— Я хотела как лучше… Предупредить!

— Но чуть не довели его до сердечного приступа. Скорую ночью вызывали. Теперь Кира Ивановна с вами разобраться хочет.

— Не боюсь я ее, — не очень уверенно проговорила Бобриха.

— Это хорошо, потому что от разборок ее удерживаю только я. Убеждаю тетку в том, что вы хотели как лучше — предупредить, а не довести пережившего инсульт старика! — Старлей не понимал, что происходит, но помалкивал. — Но получается, зря я вас защищал.

— Почему это? — обеспокоилась Алевтина.

— Не помогаете вы следствию. А ведь вы, как никто, заинтересованы в поимке убийцы. Ваша воспитанница Агнешка, вполне вероятно, еще одна его жертва. Как и та девушка, которую вы нарисовали по этой фотографии, — и ткнул в снимок пальцем.

Алевтина поднялась со своего стула-насеста, прошла к старому трюмо с помутневшим от времени зеркалом. На нем свечи, в том числе церковные, карты, камни (гадальные, по всей видимости), амулеты. Магические безделушки выглядят несерьезно. Ширпотреб. Только карточная колода внушает доверие. Бобриха взяла ее и села за стол.

— Последние дни мне было неспокойно, — начала она. — Маятно. И я раскинула карты. Давно этого не делала, но рука сама потянулась… — Женщина достала колоду, перетасовала. — Выпала страшная комбинация! — Она вынула