Барбара Маккафферти - Гвоздь в пятке

Пытаясь не обращать внимания на панику во дворе, я собрался уже постучать, но дверь внезапно распахнулась настежь.

– Это вы! Наконец-то! – оглушил меня горестный вопль. – Слава богу!

Сегодня Эммелин была в бело-розовом халате с оборочками на груди и рукавах. Я бы и не заметил этих оборочек, если бы они не добавляли объема и без того не отличающейся изяществом фигуре миссис Джонстон.

И всем этим объемом с оборочками Эммелин прямо на пороге рухнула мне на грудь.

Что мне оставалось делать? Только подставить руки.

Для дамы, перешагнувшей полувековой рубеж, Эммелин неплохо сохранилась. В смысле – сил у нее было дай боже! Знай я, что меня ждет, хоть подготовился бы. А так она налетела на меня, словно бугай полузащитник на футбольном поле. Я чуть было не потерял равновесие. Удержался, можно сказать, чудом. И гигантской силой воли.

Не стану скрывать, я был близок к тому, чтобы свалиться с крыльца прямо на лужайку, в толпу фанерных флюгеров миссис Джонстон. А то, глядишь, и напоролся бы прямо на один из них. Вместе с Эммелин.

Вот была бы сцена века. Я и Эммелин, один на другом, проткнутые насквозь каким-нибудь фанерным чучелом. Точно жуки на булавке. Не об этом ли силились предупредить меня сердобольные обитатели лужайки?

Когда я наконец обрел равновесие, Эммелин повисла у меня на шее и зашлась в рыданиях. Мне даже, грешным делом, подумалось, что скорбь несколько затянулась. Убей кто меня, такого обилия слез не дождаться, уверяю вас.

Как и при первой нашей встрече в офисе, громадные очки Эммелин в чудовищной оправе болтались у нее на шее. Это я могу утверждать со всей определенностью, поскольку, пока подслеповатая дама рыдала у меня на груди, оправа чуть не сломала мне ребра.

– Ну-ну… – пробормотал я, похлопав Эммелин по спине. – Ну-ну… – Понятая не имею, что это может означать, но, кажется, в подобных ситуациях так положено.

Видимо посчитав, что моя рубашка в достаточной степени намокла, Эммелин подняла голову.

– Ох, простите, – всхлипнула она и уже знакомым жестом провела по волосам. Сегодня у ее французского хитросплетения вид был не из лучших. Жгут сбился на сторону, а несколько черных прядей на затылке еще и встали торчком, так что Эммелин слегка смахивала на престарелого панка. – Я… ох, просто поверить не могу, что Пушка больше нет! Он был такой юный!

Я молчал как истукан. И неудивительно. Если уж мне плохо даются соболезнования по поводу смерти людей, то где найти слова утешения для особы, убивающейся по коту?! В общем, следуя за Эммелин, я лишь удрученно качал головой и изо всех сил морщился, изображая скорбную мину. Втихаря потирая ноющую грудь.

Мебель в гостиной я бы на глазок отнес к эпохе Колумба. С глобальным декоративным мотивом «кошки».

Кошки, клубком свернувшиеся на диване; кошки, восседающие на книжных полках; кошки, растянувшиеся на телевизоре. По-моему, здесь были представители всех известных мне кошачьих пород. Тигровые, персы, сиамские… и еще черт знает какие. Один даже бесхвостый. Я топтался посреди этого кошачьего царства и все пытался понять, как ей, ради всего святого, удалось заметить отсутствие Пушка?!

Все пространство, свободное от живых котов, Эммелин заполнила фарфоровыми кошечками и котятками. Разнокалиберные фигурки красовались на журнальном столике, на допотопном комоде, на специально развешенных для этой цели по стенам полочках. А над телевизором хозяйка водрузила, так сказать, семейный портрет. С громадной фотографии в резной раме на меня таращились двенадцать усатых созданий. Я вытаращился в ответ. Интересно, какая из этих жутких морд принадлежала почившему Пушку?

Стоило мне переступить порог гостиной, как все коты и кошки разом недовольно уставились на меня. Некоторые, вздернув хвосты трубой, с королевским видом даже удалились из комнаты. Остальные не двинулись с места.

Вот когда я понял, каково живется мышам!

Оказавшись в гостиной, я обратил внимание еще кое на что. Эммелин, помнится, жаловалась, как это сложно – менять двенадцать подстилок для кошачьего туалета. Так вот. Проблема явно достигла своего пика. У меня заслезились глаза. И с этой секунды, прежде чем сделать шаг, я сначала тщательно осматривал пол.

– Он… он здесь… – прокаркала Эммелин.

Я двинулся следом за ней и, как выяснилось, отнюдь не зря пялился себе под ноги. Лохматые твари так и вертелись у самых ботинок – и не заметишь, как наступишь на чей-нибудь хвост.

Эммелин распахнула дверь в ванную и отступила, пропуская меня вперед. Я чуть не застонал. После карамельно-розового я больше всего ненавижу тот пронзительный, неестественный цвет, который почему-то называют цветом морской волны. А тут все: пластиковые занавески, кафель, краны и туалетные принадлежности, – абсолютно все было цвета морской волны. Даже на обоях плясали крошечные сине-зеленые котята. Это ж сколько магазинов пришлось обегать, чтобы отыскать такой рисунок! А заодно и три керамических крючка для полотенец в виде кошачьих мордочек.

Если ванная Эммелин и не возглавила мой список самых отвратительных ванных комнат, то уж в первую пятерку попала точно.

Прижавшись к дверному косяку, Эммелин едва не наступила на сиамского кота, который вознамерился не выпускать меня из виду.

– Бедный Пушок… Бедняжка… Пушочек мой… – Эммелин промокнула глаза. Вовремя, кстати сказать, промокнула. С ресниц уже стекала тушь, прокладывая черные дорожки по щекам. – Он… он та-ам… – добавила она с горестным всхлипом, ткнув пальцем в занавеску.

Я отодвинул сине-зеленую штору. В такой же сине-зеленой ванне покоился громадный белый перс. Он был похож на большую пушистую игрушку – ну, знаете, из тех, которыми нынче почему-то модно украшать кровати в супружеских спальнях. Вот только вид у этой игрушки был не из самых привлекательных. Глаза остекленели, а пасть слегка приоткрылась. Видимо, свой смертный час Пушок встретил в расстроенных чувствах.

Меня, признаться, подташнивало. Но тем не менее, проглотив застрявший в горле комок, я нашел в себе силы протянуть руку и коснуться уснувшего вечным сном котяры. Сомнений никаких: Пушок давным-давно окоченел. Что и требовалось доказать.

Крутившийся вокруг меня сиамский кот с жалобным мяуканьем вскочил на край ванны. Я машинально подхватил его и стал поглаживать, разглядывая место преступления. Небольшое окошко над ванной было приоткрыто. Я привстал на цыпочки, чтобы рассмотреть поближе.

Голос у меня за спиной произнес:

– Вы видите, да? Сетка разрезана!

Очень мне нужны ее подсказки. Только слепой не заметил бы разрез в форме большой перевернутой буквы «Г», превративший сетку в откидной клапан. С наружной стороны окна я обнаружил остатки гамбургера. Именно остатки. Гамбургером определенно кто-то лакомился. И я даже догадался кто. Более того, я даже догадался, что эта трапеза стала для гурмана последней.

– Это не я… – простонала Эммелин. – Я не давала Пушку гамбургер! Мои крошки едят только «Вискас». Чтобы я кормила их объедками со стола? Да никогда! Никогда!

Ну конечно! Та еда, которой довольствуемся мы с вами, слишком тяжела для изнеженных желудков ее крошек!

Я предпочел не вдаваться в гастрономические дискуссии.

– Когда вы его обнаружили?

– Как только проснулась и пошла в ванную… Даже спиной я почувствовал, что близится очередное наводнение. Эммелин исторгала уже знакомые мне по телефонному разговору отрывистые звуки – другими словами, начала икать, а я отлично знал, что за этим последует.

– Ничего подозрительного прошлой ночью не слышали? – поспешно спросил я, надеясь отвести угрозу потопа.

Эксперт по кошачьим трупам из меня неважный, но, судя по тому, как окоченел бедняга Пушок, он явно пролежал в ванне не один час. Да и гамбургер издавал недвусмысленный аромат, так что никаких сомнений, что на подоконник его подбросили самое позднее ночью.

Эммелин смахнула слезы и отрицательно замотала головой.

– Ничего не слышала. Ну ничегошеньки. Уж и не знаю, когда это случилось… – Она остановила на мне страдальческий взгляд, шумно сглотнула и добавила: – Пушок все ночи проводил на этом подоконнике с тех самых пор, как я перестала выпускать его на двор. Он больше всех тосковал. Все сидел тут и смотрел в окошко…

Она замолчала, глядя на меня в ожидании сочувствия. И ваш покорный слуга вынужден был опять лихорадочно перетряхивать мозги, выискивая подходящий ответ. Ничего не обнаружив, я избрал неплохо зарекомендовавшую себя в прошлый раз тактику: напустил похоронный вид и удрученно покивал. Однако на сей раз такая реакция показалась Эммелин недостаточной – полные слез опухшие глаза по-прежнему не отрывались от моего лица. В них по-прежнему светилась надежда.

– Э-э… бедный Пушок, – промямлил я.

И попал в яблочко. Эммелин, полностью удовлетворенная, дрожащим голосом подхватила: