Особенности брачной ночи или Миллион в швейцарском банке - Антонова Александра

Ладанка с ядом — память о Блуме — сгорела в огне. Старуха разгадала мои намерения. Она — враг. Здесь, в Грюнштайне, все враги. И напуганные придворные, и проницательный шут, и глупый Магнус. А я всего лишь слабая женщина, и мне не справиться с целой армией, не одолеть страшного врага. И остался один выход: лишить их удовольствия использовать живую Агнес вместо покойной Агнес. И родился в моей голове иной план.

Да, родился иной…

В соседней комнате стукнула дверь и послышался голос:

— Мир вам, дети мои! Есть ли кто здесь?

Старуху аж перекосило от досады. Она оправила платье, нацепила на лицо слащавую улыбку и радостно пропела:

— Неужто вы, отец Бонифаций? Уж какая честь! Не забываете меня, грешную…

Она вышла из комнаты и плотно прикрыла дверь. Я спустила ноги с розового покрывала с твердым намерением улизнуть из проклятого места через потайной ход. Я молила господа, чтобы никто не помешал, и я успела добраться до городской стены и, оттолкнувшись от камней, воспарить в радугу, что висит над кипящей водой горной реки.

Я ступила на мягкие ковры, но все закачалось перед глазами, закружилось в вихре. Сердце пронзила острая игла обиды: зелье старухи было отравой. Непослушные ноги подогнулись, и я повалилась на пол, столкнувшись нос к носу с медведем. Медвежья шкура покрывала каменные плиты рядом с резным шкафом исполинских размеров. Нос у медведя был черный, немного потертый. Пасть скалилась беззубыми деснами, вместо глаз — костяные пуговицы. И два округлых уха смешно торчали на шерстяной макушке.

— Пр… ивет, — сказала я. — А хорошая настойка у этих монахов из пр… прр… пррровинции Коньяк.

Медведь радостно улыбался в ответ. Хорошие у них тут в Грюнштайне медведи. Пр… прриветливые.

— Ах, вот куда мы спрятались, — послышался сверху насмешливый голос маркграфа.

Его ноги в начищенных сапогах оказались рядом с носом медведя. Сапоги выглядели гораздо более черными и блестящими. Медведю срочно требовался новый нос, добротный, кожаный. Да, я так и сказала ему. Медведь обрадовался и рассмеялся голосом Хендрика.

Да, рассмеялся голосом Хендрика…

— Нет, отец Бонифаций, — любезно прокаркала старуха совсем рядом с дверью. — Она еще утомлена. К ней нельзя. Маркграф будет недоволен, если вы нарушите ее покой.

Руки маркграфа легко подхватили меня и усадили на ложе. Он заботливо взбил подушки, лукаво подмигнул и пристроился рядом, водрузив сапоги на розовое атласное покрывало. Моя голова, затуманенная ядом, сама собой склонилась на его плечо.

— Нет! — вскрикнула старуха, но было уже поздно, дверь распахнулась, и в опочивальню вошли двое. Отцов Бонифациев было два. Я зажмурила правый глаз, их стало один. Он был маленький и тщедушный. Огромное серебряное распятие на толстой цепи, казалось, прогибало его к земле и не давало взлететь на облака к ангелам. Сухие ручки сложены в молитвенном жесте, губы поджаты, запавшие глаза горят голодным блеском от непрерывного поста. Острый носик и топорщившиеся вокруг обширной тонзуры волосики придавали ему сходство с облысевшим ежиком. Я тихонько хихикнула, не в силах сдержать радость от встречи с облысевшим ежиком.

Монах насупился, видимо, не ожидал столь теплого приема. Его лицо вытянулось и стало напоминать дверную щель. Жаль. Ежик был лучше. Настроение испортилось.

— Кхе, — сказал отец Бонифаций, возведя очи к пологу кровати. Я тоже посмотрела вверх, силясь отгадать, что он там увидел интересного. — Возблагодарим Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятую Деву Марию за благополучное исцеление нашей возлюбленной дочери Агнес!

Мне хотелось возразить, что Агнес не может быть его дочерью в силу обета безбрачия, которое… Но маркграф опередил:

— Возблагодарим, — согласился он. — Сегодня же храму будет пожертвовано серебряное напольное распятие.

— И два подсвечника, — быстро добавил монах.

Маркграф кивнул в знак согласия.

— Кхе, я, собственно, по делу, — отец Бонифаций забрался в кресло у окна. Стоптанные башмаки болтались над полом, не доставая до него. — Долг призывает меня донести до вас, дети мои, добрую весть. Изабелла, все еще пребывая в длительном трауре по поводу утраты дорогого супруга, вашего единокровного отца, дорогой маркграф, а так же в болезненной кручине после вашего внезапного отъезда после… после… — Святой отец запутался в витиеватой своей речи и закашлялся. — После некоторых известных вам обстоятельств, не находит себе место от радости и волнения. Наши горячие молитвы о благополучном исходе… кхе… болезни дорогой Агнес и победоносном завершении… кхе… свадебного путешествия… Господь услышал. И вернул ей душевное спокойствие. Изабелла, наша возлюбленная дочь, кротость и умиление Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятой Девы Марии, воспылала жаждой провести свои последние дни в молитве и уединении. Перед уходом в монастырь она выразила желание попрощаться со своими дорогими чадами…

Я почувствовала, как дрогнула рука маркграфа Хендрика, которой он поддерживал мои плечи, не давая завалиться в подушки.

— Изабелла собралась в монастырь? — в изумлении спросил он.

— Да! — торжество светилось в запавших глазках отца Бонифация.

— В какой же монастырь она собралась? — все никак не мог поверить маркграф.

— Э-э-э… — чуть замялся монах. — В приют Христовых Невест-Бернардинок.

— Хорошо, мы навестим Изабеллу перед ее отправлением в монастырь.

— Сегодня вечером она ждет вас… — отец Бонифаций сполз с кресла, благословил ложе размашистым перекрестием и, стуча ботинками, покинул опочивальню.

Маркграф подождал, пока хлопнула дверь, и позвал:

— Гунда, ты все слышала?

— Еще бы! — отозвалась старуха. — Ха! И не верю ни единому слову!

— И я сомневаюсь, — согласился Хендрик.

— Слезай с кровати, нечего пачкать покрывало, им пользовалась еще твоя матушка… — ворчала она, гремя какими-то железками.

Теплая рука отпустила мои плечи, лишив их опоры.

— Гунда, представь себе, на лестнице у северной стены действительно кто-то был и окно открывал. Пыль стерта. Смотри, что я нашел на ступеньке…

Они замолчали, склонившись головами и разглядывая нечто маленькое на ладони маркграфа.

— Шут, — сказала старуха.

— Варкоч, — согласился с ней маркграф.

Мне захотелось тоже взглянуть, что такое они рассматривали, но не было сил вымолвить хоть слово или пошевелить пальцем. Голова моя клонилась, клонилась, пока не завалилась носом в розовое покрывало.

— Гунда, — услышала я далекий голос. — Чем ты ее напоила? Ты же знаешь, я не переношу пьяных женщин!

— Еще бы мне не знать! — ехидно прокаркала ворона и захлопала крыльями, устраиваясь в гнезде.

Глава 12

Год 2005, утро

Несколько черных птиц сорвались с голых ветвей мертвого дерева и беспорядочно закружили в ярко-синем небе, словно осенние листья, сорванные ветром. Кажется, мне так и не удалось толком заснуть на охапке старой соломы в пещере. Все время слышались осторожные шаги, неясные шорохи и тихий шепот. Кто были те две фигуры, которые явились в ночной тьме? Призраки или живые существа? Я не могла толком понять, был то обморочный сон или явь.

Меня разбудил птичий гомон. С большим трудом удалось размять затекшие ноги и заставить себя умыться росой. Зубы стучали от сырого холода, который, казалось, навсегда поселился в теле. Мне было до слез жаль потерянного чемодана, в котором было столько сухих и теплых вещей! Хорошо хоть сумочка осталась при мне, а в ней главные сокровища: «Титул», паспорт и авиабилет. Обняв себя за плечи и сотрясаясь от озноба, я преодолела несколько метров тропинки и застыла, приоткрыв рот.

Я протерла стекла очков полой свитера, водрузила их на нос и уставилась на могучие развалины. Глыбы дикого камня вздымались над головой неприступным бастионом. В расселинах притулились худенькие деревца с искривленными стволами. Мне пришлось запрокинуть голову и приставить ладонь козырьком ко лбу, чтобы рассмотреть в ярком солнечном свете останки крепостной стены. Оказалось, что я провела ночь буквально в двадцати минутах ходьбы от замка. Передо мной возвышался Грюнштайн. Угрюмый, седой от пятен лишайника, весь в ранах обвалившихся стен, он врос в гору по плечи.