Безнадежные - Татьяна Семакова

совсем не так, как с твоей. Я приехал тем утром, чтобы поговорить с тобой. Чтобы понять, почему ты… — он запинается и морщится, — почему ты не отпихнула меня? Почему не закричала, почему… — Бугров замолкает, зажимая переносицу двумя пальцами. Так и не заканчивает фразу, но, убрав руку, заверяет: — Я клянусь тебе, я был уверен, ты плачешь из-за мужа. Из-за того, что в последний момент передумала, из-за… не знаю, мук совести.

— Мук совести? — с нервным смешком переспрашиваю я, взмахнув ножницами на манер волшебной палочки. — Серьезно?

— Ты поехала со мной. Сама. Я тебя силком не тащил. Все, что я сделал — предложил тебе бабок. И ты согласилась. Согласилась, понимаешь?

— Ты угрожал мне, — шиплю я. — Ты, сволочь такая, чуть не спалил нас с папой тут заживо. Ты разгромил его квартиру, ты ограбил меня, ты избил его!

— Я ничего из этого не делал. — Он разводит руками и смотрит прямо мне в глаза.

— Ты изнасиловал меня, — впервые произношу я вслух.

Плечи Бугрова заметно опускаются.

— Я этого не хотел, — хрипло произносит он.

— Ты это сделал.

— Я понял это слишком поздно, Даша! — повышает он голос. — Уже когда ты ушла! Когда увидел кровь на постели! Почему ты, мать твою, не наорала на меня, как орешь сейчас⁈ Почему по яйцам мне не врезала, не кусалась и не царапалась? Я как, черт возьми, должен был догадаться, что тебе больно, а не противно? Как⁈

— Так это моя вина?.. — ошалело бормочу я.

— Нет, — мученически произносит он и делает еще шаг в мою сторону. Я выбрасываю вперед руку и почти касаюсь лезвиями ножниц его живота. — Прости, — кажется, искренне произносит он. — Я должен был остановиться и спросить. Почему ты плачешь, Даша?

Он выглядит очень расстроенным. Пожалуй, даже печальным. В его взгляде читаются вина и раскаяние. И я не знаю, можно ли так искусно притворяться, но мне хочется ему верить.

Однако, это не меняет двух фактов.

Он это сделал. А задай он тот самый вопрос, я бы солгала.

— Для меня это было игрой, — безжизненным голосом говорит он. — Строптивая красотка с придурком-мужем. Красивая до одури. И пахнет так, что колпак срывает. Я три дня пялился в эти окна. — Он кивает на окна за моей спиной. — Забыл зачем, нахрен, вообще пришел… — бубнит он тихо и отходит на несколько шагов в сторону, встав ко мне спиной. — Если бы помнил, возможно, твой отец остался бы жив. Если бы я не потерял голову.

— О чем ты говоришь? — лопочу я.

— О том, что получил заказ на одного подонка, — поясняет он, развернувшись. — Мелкая мразь, доставляющая много неприятностей разным людям. Я должен был найти его, и вышел на это место. Точнее, на Бориса.

— А папа тут при чем? — хмурюсь я.

— Я так и не узнал, — морщится он. — Один парень сообщил, что слышал обрывок разговора. И речь шла о том, что Борис должен тому, кого я разыскиваю. Парень был в том положении, когда взыскать долги и зарыться — самое мудрое.

— Ерунда какая-то, — бормочу я. — Зачем папе брать в долг? Да еще и у какой-то, как ты выразился, мелкой мрази. Если бы понадобилась крупная сумма, он бы обратился к тому же Майскому.

— Возможно, он выражался фигурально. Или дело было давно. Может, Борис занимал не у него лично, а у его отца, дяди или прадеда, не знаю. Но выясню. И мне нужно, чтобы ты рассказала, что случилось за эти дни. Хоть какая-то зацепка.

— Так вот зачем ты пришел, — ехидно посмеиваюсь я, враз потеряв к нему всякое доверие. — За информацией.

— Нет.

— Любимое слово? — ухмыляюсь я.

— Нет, — кривляется он. — Я пришел понять, к чему был этот твой акт самопожертвования. — Я беззвучно смеюсь, а он сталкивает брови к переносице. — Что я опять не так сказал?

— Просто любопытно, у тебя были женщины, которые не рыдали под тобой?

— Тебе будет сложно поверить, но да, — раздраженно отвечает он.

— Тогда скажи мне, Бугров, как можно не почувствовать, что женщина тебя не хочет?

— Я платил не за твое желание. А для того, чтобы ты сама раздвинула ноги, — зло огрызается он.

— Ну хорошо, — с прежней улыбкой принимаю я. — А кровь?

— У меня что, по-твоему, лаборатория в штанах? Проверь почту, вдруг пришли результаты биохимии?

— Пришли, — в голос смеюсь я. — Все в порядке, спасибо, что спросил.

— Ты сдавала анализы? — мрачно спрашивает он.

— Естественно, — весело фыркаю я. — Гинеколог мне до сих пор по три раза на дню пишет, — охотно рассказываю я. — И раз в пару дней звонит. Волнуется за меня. Уговаривает написать заявление. Как думаешь, стоит?

— Напиши. Отрицать не стану, — серьезно отвечает он.

— Я подумаю, — кокетничаю я. — А кровь, она же липкая, — продолжаю я загадочным тоном. — Ну, знаешь, когда подсыхает. Трение усиливается… Приятно тебе было? Приятнее, чем обычно?

— Хочешь услышать правду?

— Конечно, мы же тут откровенничаем, — тем же издевательски сладким голосом заверяю я. — Не стесняйся.

— Да, — четко произносит он. — Мне было ахренительно. Настолько, что стремно представить, каково было бы, ответь ты взаимностью. — Я сглатываю, перестав потешаться и паясничать, а он добавляет: — Но, знаешь что. Попроси своего дятла подолбиться в тебя насухо. И спроси у него после — почувствовал ли он разницу. Если окажется, что у него в трусах гигрометр — я сам на себя заяву накатаю.

Он выходит сначала из мастерской, а затем и из ателье, а я еще какое-то время молча хлопаю глазами. Потом, стряхнув с себя странное забвение, вызванное его чрезмерной словоохотливостью, снимаю каблуки и пальто, переодеваюсь в заготовленный спортивный костюм и натягиваю высокие плотные хозяйственные перчатки.

Бугров возвращается, когда я, набрав ведро воды, стою у засохшей растрескавшейся лужи крови, не решаясь начать уборку. В одной моей руке большая мочалка, в другой — половая тряпка. В голове — туман. В памяти — широко распахнутые безжизненные глаза отчима. Мужчины, который окутал меня заботой и вниманием тогда, когда я сильнее всего в них нуждалась. Мужчины, за спиной которого я взращивала самооценку. Единственный, кто дарил мне цветы без повода.

В руке Бугрова — шпатель. В глазах — намерение поучаствовать, хочу я того или нет. Впрочем, тут как раз ничего нового.

Он приседает на корточки и начинает счищать корки. Я кладу губку и тряпку на пол и беру щетку и совок. Довольно быстро мы снимаем основную часть крови, я завязываю мусорный пакет, а он уходит с ним на улицу. Когда возвращается с пустыми руками, я отрешенно комментирую:

— Вряд ли можно