Эльвира Барякина - Нежное притяжение за уши

— Да, я в курсе. Я во всем разберусь. Надо провести тщательный анализ. — И тон у него при этом был весьма далек от романтики и Машуни.

От этого она расстроилась и возмутилась.

— Какой еще анализ?! Неужели тебе не ясно, что Нонна не имеет к этому никакого отношения?!

— Маш, твоя адвокатская позиция состоит в том, чтобы уговорить меня выпустить Маевскую? Тебе не кажется, что адвокат в первую очередь должен оперировать фактами, а не Бог весть какими догадками?

Рассвирепевшая Машуня ничего не ответила и швырнула трубку на рычаги.

Нет, каков, а?! Пару дней назад вздыхал и обмирал от одного ее присутствия, а теперь смеет ей указывать, что делать и что не делать! Наверняка расслабился после того, как она разрешила ему проводить себя.

А эта Нонна, трепло несчастное, еще смела чего-то предсказывать! Типа «все у вас будет хорошо». Ага, конечно! Держи карман шире! Ты здесь напрягаешься, придумываешь, как ее из тюрьмы вытащить, а она…

— Что, все дураки? — деликатно осведомилась Василиса, отрывая Машуню от скорбных мыслей.

— Все! — категорично заявила Машуня и направилась к вешалке за своим плащом. — И это, к сожалению, диагноз.

— А ты куда собралась-то?

— В больницу.

Василиса придала лицу заинтересованный вид.

— Думаешь, тебя вылечат?

Машуня слабо улыбнулась.

— Я к дуракам себя не отношу. А в больницу я пошла к Кольке. Он-то хамить мне не будет. И пусть Федорчук не обижается: сам виноват.

Миндия Гегемоншвили побил все рекорды по халатности и разгильдяйству. Вчера его как путного человека отправили в больницу к Николаю Соболеву, чтобы он произвел допрос потерпевшего. Но вместо этого потомок горных князей полдня прошарахался в неизвестном направлении и вернулся уже под вечер с нулевым результатом: в бланке протокола значились только какие-то невнятные закорючки, обозначающие, что допрос проводился ни кем иным как М. В. Гегемоншвили.

— Что это такое, я тебя спрашиваю?! — бушевал Федорчук, тыкая в лицо Миндии протоколом. — Письмо на деревню дедушке? Или работа на конкурс рисунка на асфальте? Я тебя за чем посылал?!

Миндия понимал, что все упреки шефа справедливы, но ничего не мог с собой поделать. Он пришел в больницу с твердым намерением сделать все, как надо. Встретился с потерпевшим, разложил на подоконнике бумаги, приготовился записывать показания… Но потом разговор как-то незаметно перешел на женщин… Хотя, если быть честным, то это был и не разговор вовсе, а чистой воды монолог: Гегемоншвили рассказывал Николаю Соболеву о своих последних успехах у противоположного пола. Он думал, что вещает всего-то минут тридцать… А оказалось, что времени уже девять вечера… В конце концов незадачливого следока выгнала сердитая медсестра, заявив ему, что так долго посещать больных строго воспрещается.

— Ну, так что мы с тобой будем делать? — спросил Иван, гневно глядя на потупившегося Миндию.

— Шэф! — умоляюще произнес он. — Я нэ знал…

— Что ты не знал?

И в этот момент раздался долгожданный звонок от Машуни. Но Федорчук был настолько расстроен, что забыл даже переменить тон при разговоре с ней, и она наверняка на него обиделась.

— Ума не приложу, что мне с тобой делать! Уволить, что ли? — произнес он, окончательно осерчав на Гегемоншвили.

Тот сразу забеспокоился.

— Нэт, шэф! Нэ надо мэня увалнять! Я жэ нэ знал…

— Как проводить допрос потерпевшего, не знал? Чему же вас на юрфаке-то учили?!

Миндия обреченно вздохнул, всем своим видом показывая, что он не в ответе за современную систему образования. Ему было все равно, на что сваливать свои грехи.

— Собирайся! — приказал ему Федорчук. — Поедем в больницу к Соболеву. Последний раз тебе показываю! Понял?

Горский потомок радостно закивал головой. Похоже, что гроза пронеслась мимо, и молния в него не попала.

У Ивана было смутное предчувствие, что он копает не туда. На Нонну не показал ни один свидетель, и все, кто знал ее раньше, клялись, что она в жизни не смогла бы совершить убийство.

От этого Федорчук нервничал, злился и занимался самоистязанием.

Масла в огонь подлило дело Соболева.

Кольку обнаружила соседка, решившая поинтересоваться, почему в квартире напротив вот уже полвечера приоткрыта дверь. Тот лежал на полу без сознания, рядом валялась тяжелая хрустальная ваза, которой его и оглушили… Но ни на кражу, ни на покушение картина преступления не походила: во-первых, все вещи лежали на своих местах, а во-вторых, кто ж убивает вазами?

Федорчук просто за голову хватался: черт его знает, связаны были между собой смерть Стаса и нападение на Кольку или нет? Ведь если да, то здесь пахнет каким-то преследованием сотрудников радиостанции… А если нет, то это что — злой рок? Очередные мистические штучки в духе Нонны Маевской?

В такой ситуации Федорчуку остро хотелось дружеского понимания, участия и любви. От кого, он уже знал и потому в один прекрасный вечер набрал домашний телефон одной адвокатессы. Но вместо Машуни ему опять повезло на ее маму.

— Иван, как ваши дела? — спросила она тоном начальника очень высокого ранга. — Как прошла ваша встреча с моей дочерью?

Федорчук как-то растерялся от такого напора и нечаянно рассказал все, как было. Несколько секунд мама думала, а потом выдала:

— Ни за что не звоните ей первым! Я своего ребенка знаю: если вы ей позвоните, то непременно все испортите. Так что поклянитесь чем-нибудь существенным, что не сделаете этого!

Подобные заявления окончательно сбили Ивана с понталыку.

— Чем «существенным»? — спросил он напряженно.

— Зарплатой! — посоветовала мама, но тут же перебила себя: — Ой, нет, она у вас не такая уж существенная. Клянитесь… самим собой, вот что!

— Клянусь Федорчуком, — покорно произнес Иван, — звонить не буду, буду заниматься расследованием.

— Отлично! — благословила его мама. — А я уж Машуню наведу на правильные мысли относительно вас.

Когда Федорчук положил трубку, он понял, что неразгаданные убийства еще не самая ужасная вещь на свете.

Колька чувствовал себя абсолютно несчастливым. В его палате отвратительно пахло его соседом — хилым дядечкой со вспотевшими волосами. А окно открывать ему не разрешила вредная медсестра с видом продавщицы мяса. Колька ее боялся. В результате он с трудом выбирался в коридор, втыкал в уши наушники плеера и целый день рассматривал проходивших мимо. От головной боли, скуки и однообразия его тошнило. А может не только от этого. Люди здесь разговаривали только о тяжелых заболеваниях, несчастных случаях и смертельных исходах. Мерзкие грязно-желтые стены навевали мысли о суициде. Древний линолеум на полах махрился и рвался, тапочки за него цеплялись… А на потолке сидели и жмурились жирные тараканы. Их здесь то и дело морили, но несмотря на это они плодились и процветали.

В довершение всех бед местная столовая производила на свет такую страшную еду, что ее отказались бы есть даже уважающие себя поросята. И переносить это несчастье было труднее всего. Окружающих больных подпитывали друзья и родственники. Тумбочка его соседа, например, ломилась от колбасы и апельсинов. А к Кольке приходить было некому, и ему пришлось питаться печеньем и шоколадками из киоска снизу.

Был уже вечер. Колька сидел на своей кушетке в коридоре, думал о бренности бытия и горевал о лучшем друге. Опасная медсестра только что отругала его за то, что он слушал музыку: она считала, что это вредно для его головы. Он тогда опустил эту самую голову и начал рассматривать освещенные белым больничным светом ноги и костыли прогуливающихся. И вдруг глаза его остановились на стройных ножках в модных сапожках. Колька поднял голову. Перед ним стояла Машуня.

— Привет! — воскликнула она радостно. — А я вот к тебе в гости решила забежать после работы. Как ты?

Лицо Кольки моментально просветлело. Блин, он просто глазам своим не верил!

— Уже лучше, — наврал он. — Намного-намного!

— Это тебе! — выдала ему большой пакет Машуня. — Там фруктики всякие.

— Да зачем же? — как всегда захлопотал Колька. — Ты присаживайся… У тебя-то как дела?

Но Машуня не успела ответить.

— Добрый вечер, Николай! — торжественно произнес Иван Федорчук, выруливая в коридор с лестничной площадки.

Следом за ним появился понурый Миндия Гегемоншвили. Оба были облачены в белую и струящуюся одежду медперсонала, причем Федорчуковский халат смотрелся на нем как платье-мини, отчего следователь выглядел несколько комично.

— Здрасте! — изумленно проговорил Колька.

Ох, принесли же черти этих следователей именно тогда, когда к Кольке пришла Машуня!

— И ты тут? — удивился Федорчук, завидев Иголину, но тут же перестроился на деловой лад и вежливо поинтересовался: — Как чувствует себя больной?