Керри Гринвуд - Убийство в «Зеленой мельнице»

— Да? — откликнулся пронзительный женский голос.

— Вы можете принять сообщение для мисс Кинг? — вежливо осведомилась Фрина.

— Ладно, — ворчливо согласился голос. — Вы кто?

— Фрина Фишер. Могу я навестить мисс Кинг сегодня в четыре пополудни?

— Никуда она не денется, — пообещал голос. — Я ей передам.

Затем Фрина позвонила Айрис Джордан и договорилась о встрече возле дома Вайолет в четыре часа.

— А теперь действительно пора одеваться, меня ждет Бобби. Странно, что я терпеть не могу это имя. Что бы такое надеть? Пожалуй, что-нибудь строгое. Изумруды и темно-зеленый костюм от Диора.

Она быстро оделась: шелковые чулки цвета «шампань», черная шелковая грация, бледно-желтая блузка и костюм, сидевший как влитой — Фрина никогда не надевала его, если предстояло активно двигаться. В костюме от Диора бегать просто немыслимо. Ансамбль дополнили изумрудно-зеленые лайковые туфли. Фрина оглядела себя в зеркало, надвинула на брови шляпку-клоше с опущенными полями, припудрила нос рисовой пудрой рашель, поправила волосы так, чтобы они лежали на щеках изящными уголками, и улыбнулась. Ярко-зеленые глаза в зеркале улыбнулись ей в ответ.

— Очень мило, — оценила она. — Прямо как на обложке «Вог».

С разумной скоростью — не превышая дозволенную больше, чем наполовину, — она ехала по адресу, который назвал Бобби Салливан, и очутилась возле аккуратной таблички с готическими буквами на верхнем этаже старого викторианского дома, недавно превращенного в две роскошные квартиры.

Фрина позвонила; бледный опрятный юноша проводил ее в комнату, убранство которой представляло собой смесь стилей антик и модерн — очаровательную и причудливую.

Светло-персиковые стены были увешаны шелковыми гобеленами. Угловатая мебель в стиле ар-деко соседствовала с китайским резным черным деревом; пол был застелен пушистым персидским ковром.

— Пожалуйста, садитесь, мисс Фишер. Этот диван очень удобный. Не хотите ли чаю?

— Нет, спасибо, я только что пообедала. Так что, господин Салливан, я могу для вас сделать?

— Дело в Чарльзе, — сказал Бобби Салливан, откидываясь, насколько было возможно, на спинку кубистского кресла. — Я хочу поговорить с вами о нем.

— Ах, да. Вы же большие друзья, — Фрина произнесла эти слова без какой-либо иронии или нажима. — Расскажите мне о нем.

— Он не был… моим любовником. — Молодой человек метнул на Фрину умоляющий взгляд. — Мои пристрастия… совпадают с вашими, мисс Фишер.

— Тогда чем же нехорош оказался Чарльз? — поинтересовалась Фрина. — Он вполне привлекателен.

— О да, привлекателен, это верно. Однако меня он не желал. Холоден, Чарльз холоден и жесток.

Фрина откинулась на спинку роскошного дивана и закурила.

— Я стал таким не потому, что мне захотелось, — тихо проговорил Бобби. — Я таким родился: с такими чувствами, с такой душой. Мне было пять лет, когда я влюбился в мальчика — одного из сыновей матушкиной лучшей подруги. Он меня не любил, но это было не важно. В школе я предпочитал не футбол, а искусство и музыку. На свое счастье, я нашел подходящую профессию, которая приносит мне неплохой доход. Я разрабатываю интерьеры домов для богатых людей. Им это обходится в целое состояние, а я могу позволить себе эти персидские ковры, чай «Эрл Грей» и прочие маленькие удовольствия. Я бы женился, но не могу. Любовные отношения с женщиной для меня — как и для вас — невозможны.

— Понимаю, — кивнула Фрина. — Вы прекрасно справляетесь, господин Салливан. Нужно вести себя сдержанно и с достоинством. Разумеется, иногда нужна и разрядка. Это просто необходимо.

— Но мне приходится так осторожничать! Не могу же я рыскать по общественным туалетам и снимать любопытных мальчишек. У меня есть положение. Моя жизнь — карточный домик. Лишь один намек на скандал — и все рухнет.

— Ясно. Что вы хотите рассказать мне о Чарльзе?

— Он ведет себя очень странно. Бедный Чарльз. Он… он лишен способности любить. Кроме того, он не так умен, как сам думает, но любит играть людьми. Так вышло и со мной: он заставил меня влюбиться, а потом отверг. Он говорил мне очень жестокие вещи.

Фрине было искренне жаль Бобби. Каждый из его любовников мог легко обернуться шантажистом, а закон беспощадно карает за содомию. Что стало бы с франтом Бобби в тюрьме? Фрина в ужасе отбросила эту мысль.

— М-м-м… Видите ли, я предполагала, что он гомосексуалист, судя по отношению ко мне. Не хочу хвастаться, господин Салливан, но при желании я умею произвести впечатление на мужчину. Однако с Чарльзом все мои усилия пропадали зря, впрочем, мне он особо нужен не был. Я не люблю игры.

— А Чарльз это любит. Разбив мое сердце, он упивался победой. Я, кстати, тоже умею производить впечатление. Мы с вами похожи, мисс Фишер, если вы простите мне это сравнение. А Чарльз отверг нас обоих. Между прочим, этот темный цвет вам очень идет. Зеленые глаза — такая редкость, их нужно подчеркивать.

— Спасибо. Давно вы знакомы с Чарльзом?

— Еще со школы. Он тоже не интересовался спортом. Мне кажется, он очень страдал от потери брата, Виктора. Знаете, тот погиб на войне. Он был героем, и Чарльзу казалось, что он никогда не сможет с ним сравниться. Да еще эта его мамаша. Настоящий вампир, поверьте: с виду такая слабая, того и гляди в обморок упадет, а на самом деле у нее в жилах не кровь, а синильная кислота. Она держала его мертвой хваткой, вешалась на него, словно хористка, даже в постель с собой укладывала. Боже, у этой женщины ни стыда, ни совести! Но когда я понял… — Бобби помолчал, прикуривая тонкую дорогую сигарету в длинном мундштуке, — что меня привлекают люди того же пола, я подумал, что Чарльз такой же. Он никогда не интересовался девушками, никогда ни в кого не влюблялся — ни в парней, ни в девиц. Мне стоило уже тогда понять, что у него нет сердца. Его мать высосала из него всю способность любить. Пару раз я пытался заигрывать с ним, но он даже не заметил. А когда я спросил напрямик, он только посмеялся. Однако мы продолжали встречаться. Он очень начитан, остроумен и умеет составить компанию. Правда, он всегда был немного ипохондриком, вечно воображал, что у него пневмония, стоило ему даже слегка простудиться. Но это не такая уж редкость. Мы ходили с ним в оперу, а иногда сидели здесь и читали друг другу книжки, как пожилые супруги. Глупо, правда?

Он смахнул слезу и отвернулся к китайской ширме, на которой кружились в танце изящные красавицы. Фрина расчувствовалась.

Подавшись вперед, она взяла Бобби за руку. У него были нежные наманикюренные пальцы, и только указательный был истыкан иголкой, как у швеи. Бобби рухнул на колени, зарылся лицом в ее светлую блузку и принялся тихо, душераздирающе всхлипывать. Фрина нежно обняла его, уткнувшись подбородком в аккуратно подстриженную темноволосую макушку.

Проплакав минут десять, он отодвинулся и полез в карман за платком. Фрина предложила свой — большой мужской платок с монограммой, который она всегда держала при себе для клиентов. Молодой человек вытер лицо и сел на корточки.

— Простите, — извинился Салливан, все еще прижимая платок к лицу.

— Не за что, — ровно проговорила Фрина. — Мне очень жаль, Бобби. Я постараюсь разыскать Чарльза, но действительно ли вы хотите, чтобы я нашла его, если его отдадут под суд за убийство?

— Кого, Чарльза?

— Да, он сбежал из «Зеленой мельницы», и орудие убийства до сих пор не найдено. У него были причины убить Бернарда Стивенса?

— О да, — сказал Бобби, сидя на полу и опираясь на колено Фрины. — Да, причина была. Бернард Стивенс был… даже не знаю, как сказать…

— Попытайтесь.

— Он не был… одним из нас, однако гульнуть с нами любил. И делал это с размахом. Чарльз с удовольствием играл им. Бернард заставил его пообещать, что тот придет посмотреть на окончание танцевального марафона.

— А я все удивлялась, почему он хотел пойти именно в этот день, — сказала Фрина, высвобождая ногу из-под острого локтя Бобби.

— Да. Но было и еще кое-что. У него были снимки.

— Снимки?

— Да, фотографии. Сделанные на вечеринке. На них были Чарльз и Бернард, а на одном я целую Чарльза в губы — иногда он позволял мне это, если считал, что я того заслуживаю. Там были и другие мои снимки. Очень рискованные: если их найдут, я погиб.

— А что на них? — мягко поинтересовалась Фрина.

— Был там один морячок, парень из Глазго. Чарльз позволил мне лишь поцелуй, а тут этот парень подвернулся, и я потерял голову; он был такой милый и нежный, и мы пошли в постель, и он… и я… и мы оба лежали обнаженные поверх белья — представляете, что со мной могут за такое сделать? Меня упекут в тюрьму! А мне лучше умереть, чем сесть в тюрьму! Но я не хочу умирать!

Бобби снова уткнулся лицом в колени Фрине. Отплакавшись, он шмыгнул носом и поднял глаза.