Шато - Жаклин Голдис

Она этого не сделала, но опубликовала что-то жуткое и загадочное в своей ленте.

Кровь – цвет мести.

И еще отметила случайный аккаунт, на который даже не подписана, @underthestairs.

Под лестницей? Я знаю, что сообщение для меня, и, расхаживая взад-вперед по фойе, безуспешно пытаюсь понять, что оно значит.

Где ты, Дарси? И почему кричала?

Внезапно я слышу приглушенные голоса и напрягаю слух. Голоса доносятся из-за лестницы. Замечаю небольшую щель. Щель в стене столетней давности? Я прикладываю ухо поближе и прислушиваюсь. Я не могу разобрать, о чем они говорят, но слышу Дарси, а затем Арабель.

Дарси и Арабель. Мой мозг работает, соединяя разрозненные фрагменты воедино. Должен быть какой-то потайной ход, потайная комната. Я начинаю прощупывать панели, крепко сжимая пистолет.

Выйдя из полицейского участка, я размышлял о том, стоит ли возвращаться сюда, в шато. А потом, когда решил, что вернусь, задумался, должен ли я забрать свой пистолет.

Я знаю, почему сделал и то, и другое. Даже если пытался притвориться, что были иные причины. Их не было. Это было ради Дарси. С момента нашего первого разговора у вишневого дерева я чувствовал иррациональную потребность защитить ее.

Наконец я замечаю алое пятно на серой стене – безошибочно кровь. Я вожу по нему пальцем, оно все еще влажное. Наконец нащупываю бороздки, нажимаю. Собираю себя в кулак, затем тихо проникаю внутрь.

На войне, в обороне, внезапность может решительно изменить баланс сил. Лучше всего нанести удар по врагу неожиданно, застать его врасплох.

Возможно, я многого не знаю, но теперь мне известно, кто враг. И я видел дело ее рук.

Она не дрогнет.

Я тоже.

Она стоит ко мне боком, ее пистолет направлен на Дарси, Сильви сидит рядом на полу. Я удивлен присутствием Сильви, но я подготовлен к элементу неожиданности. Во взгляде Дарси мелькает облегчение.

Арабель поворачивается ко мне. Ее лицо темнеет, она нажимает на курок.

– Non! – кричит Сильви. Боковым зрением я вижу, как она вскидывает руки, чтобы закрыть лицо, но мои глаза устремлены на Дарси. – Арабель, non-non-non-non!

Я бросаюсь к Дарси, одновременно стреляя в Арабель с вытянутой руки.

Я лечу на пол. Дарси падает в мои объятия. Везде кровь. Очень много крови.

Кровь Арабель на другом конце комнаты. И еще больше крови вокруг. Моей.

Глава сорок вторая

Викс

Две недели спустя

Впервые я хочу рисовать людей. Я всегда писала абстрактные пейзажи. Модернизм, но не тот, который создал Ван Гог, где человек был узнаваемой личностью, а пшеничное поле – узнаваемым пшеничным полем. На моих полотнах сплошь неправильные линии и формы. В этом нет ничего плохого, но, честно говоря, я никогда не была уверена, что я под всем этим подразумеваю. Кто-то находил в моих картинах яблоко, кто-то дикобраза. Я могла увидеть и то, и другое. Я чувствовала страсть, стоящую за этим. Это было по-настоящему. Но я толком не понимала, к чему стремлюсь.

Теперь, когда свет моего нового лофта освещает пушистые пшеничные волосы Джулиет, сидящей в другом конце комнаты, я точно знаю, куда иду.

Я рисую человека. Тело. Серафину. Без кровавого убийства. На моем холсте она сидит с прямой спиной во главе обеденного стола в своей гостиной, в бриллиантовом колье, принадлежащем Джейд. Позади нее, над идеальными занавесками с идеальными складками, блестящей охряно-красной краской написано: «Ничего не закончилось, пока ты не умер».

Жутковато, да. Немного за гранью. Но задумавшись о том, что я в первую очередь хотела бы нарисовать после той ужасной недели, я поняла, что это должна быть Серафина. Она мне столько всего дала. Не только деньги, но и заботу. Она любила меня. И она была зверски убита. Из-за массы секретов и лжи, которые раскрылись на той неделе в шато, я уехала в смятении, ее смерть невольно отодвинула на второй план все остальное.

Поэтому я рисую ее. Возможно, это будет ужасно. Возможно, придется вернуться к абстракции. Хотя я так не думаю. Я чувствую внутри себя гул, которого раньше не было.

Обвинение, брошенное подругой, что мне не хватало страсти в творчестве, ранило так глубоко, потому что было правдой. Где-то в начале пути я удобно устроилась и слишком боялась по-настоящему экспериментировать. Убийственное сочетание для любого творчества. В итоге Франция действительно вновь вдохновила меня, хотя и совсем не так, как я ожидала в начале поездки.

Джулиет улыбается мне через всю комнату, и я все еще ощущаю внутри трепет от того, что она здесь. Реально. После того, как мы с Джейд вернулись в шато и обнаружили всю эту кровь и ужас, после этих непостижимых откровений, я позвонила Джулиет и оставила голосовое сообщение. Позже она сказала мне, что в нем был свой странный смысл, хотя я несла чушь, как помешанная. Кажется, я говорила, что пока не умерла, между нами ничего не кончено. Что я знаю, что такое смерть. Что я видела смерть – и только она означает конец. Самый настоящий конец, и, пожалуйста, просила я, скажи, что для нас он не наступил. Я просила дать мне еще один шанс. Потому что больше никаких секретов. Больше никакой лжи. Клянусь всем, что свято.

И еще сообщила, что, между прочим, на краткий миг мне суждено было унаследовать пять миллионов евро. Но я собираюсь их раздать. Так что я, по сути, нищая. И нет, я не лгала и не преувеличивала. Я отдаю все свое наследство и уже обсудила возможные варианты. История семьи Джейд все еще жива в моем сознании. Так что, вероятно, я сделаю что-нибудь для жертв Холокоста. Кроме того, я не чувствую, что имею право на эти деньги, я их не заработала и не заслужила. И я хочу попробовать добиться чего-то самостоятельно. Я не смогу жить в мире с собой, если так и не узнаю, утону я или выплыву, предоставленная самой себе.

Джулиет постоянно говорит мне, в нередкие моменты моих сомнений, что я прирожденная пловчиха. Я теперь плыву, плыву, плыву.

Я смотрю на свой холст. Накатывает волна неуверенности. Нет! Плыви, плыви, плыви.

На другом конце комнаты Джулиет, высунув язык, трудится над новыми серьгами для своей ювелирной линии. Я встаю, потому что хочу взглянуть, что у нее получается. Но она пригвождает меня взглядом. «Перерыв еще не начался!»

Я ворчу, но сажусь обратно. Правило Джулиет заключается в том, что мы работаем по три часа, а потом делаем небольшой перерыв. Это