Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

клубом настолько напряженная, что гудит и потрескивает, как дрянная электропроводка. Даже мерный пульс клубного баса, отделенный от нас лишь кирпичной стеной под слоем граффити, – белый шум, не более.

– Я пытаюсь донести простую мысль: выродок, который сотворил с тобой то, что сотворил, мог похитить твою биологическую дочь, твоего ребенка. Неужели тебе плевать?

Перед глазами все кружится. Блестящий асфальт, кирпичи, неохватное шиферно-серое небо, почти неотличимое от крыш. Размытые огни.

– Как вы смеете? Зачем…

Мой голос предательски дрожит, выдавая не успевшие пролиться слезы.

– Просто хочу знать. Из чистого любопытства.

Даже не знаю, что тут на меня находит. Мой кулак сам собой взлетает вверх, метя в лицо детективу. Где‑то в подкорке я соображаю, что здорово лажанула, но останавливаться уже поздно.

Не блокируя мою руку и не пытаясь перехватить запястье, детектив чуть отворачивает голову в сторону. Костяшки моих пальцев скользят вдоль его челюсти, после чего моя рука безвольно падает, чтобы повиснуть вдоль тела.

Мы глядим друг на друга: я – в панике, а он – со странным блеском в темных глазах, похожим на азарт. Тонкая кожа на тыльной стороне моей ладони еще саднит, оцарапанная короткой щетиной: верный признак, что я действительно только что пыталась его ударить. Не отваживаясь сбежать, я опускаю голову и протягиваю детективу обе руки запястьями вверх.

– Арестуйте меня, если хотите, – шепчу я.

– Я не собираюсь тебя арестовывать, Лэйн.

– Почему нет? Я ведь первая напала. И не сотрудничала со следствием…

Дорожки от слез быстро высыхают на моих пунцовых щеках.

– Я не за тем пришел, чтобы портить тебе жизнь. Единственное, чего я хочу, это спасти Оливию.

Что‑то сжимается у меня в груди, когда он протягивает мне карточку с отпечатанным на ней мелким текстом… Какой‑то адрес, какой‑то телефонный номер. Еще один номер нацарапан внизу, синими чернилами.

– Приходи завтра в участок. Нам нужны показания за твоей подписью о том, где ты была и чем занималась в день исчезновения дочери… – Должно быть, детектив Ортис угадывает недоверие в моих напрягшихся плечах, потому что спешит добавить: – Тебя не арестуют и ни в чем не обвинят. Обычная полицейская рутина.

– Что, если не приду?

Только облачко пара выдает его терпеливый вздох.

– Можешь связаться со мной, позвонив на мобильник, – говорит детектив. – Поговорим без протокола. Если вспомнишь о чем‑то важном. Или просто захочешь выговориться.

Я беру карточку кончиками пальцев.

– Непременно.

Детектив разворачивается и без оглядки шагает прочь. Догадываюсь, у него нет и тени сомнений: несмотря ни на что, завтра я появлюсь в участке.

Я и сама почти не сомневаюсь.

Глава пятая

Насчет Шона Ортиса.

Он был первым, кого я встретила, проведя в неволе три долгих года. Тогда я его видела в первый и последний раз – не считая нашей новой встречи, завершившейся с десяток минут тому назад.

В ту пору Шон Ортис трудился в дорожном патруле, и мои печали никак его не касались. По чистой случайности он решил притормозить на обочине, разглядев нечто странное сквозь извечную для Сиэтла завесу дождя. Все, что от него требовалось, – это позвонить кому‑нибудь еще, в какую‑то службу, которая, избавив его от досадной проблемы, позаботилась бы о моей дальнейшей судьбе.

Он так и поступил, а они – позаботились. Какие‑то странные люди в бледно-зеленых медицинских масках, едва прибыв, уложили меня на каталку. Последнее, что помню: санитар скорой втыкает шприц мне в руку, бормоча что‑то ласковое и ободряющее, – точно я была бездомной псиной, которую он собрался усыпить.

Больше я не видела Шона Ортиса. Не то чтобы меня это сильно удивляло: ясное дело, с тех пор он даже не вспоминал обо мне.

Но я‑то о нем думала. И довольно часто.

Наверное, мой мозгоправ благонамеренно отнесла бы эти мои мысли к шестеренкам «механизма преодоления». «Смещенная привязанность», как она выражается. Мне известно только, что, пока другие девочки моего возраста души не чаяли в блистательных вампирах и в лохматых музыкантах, я влюбилась в Шона Ортиса. Или, по крайней мере, в его мысленную фотографию, которая осталась мне на память о кратких мгновениях под проливным дождем и среди мигающих огней. Этот снимок с каждым годом делался все более размытым – он желтел и тускнел от времени, как газетная вырезка, – пока то, что у меня осталось, не вобрало в себя больше фантазий, чем реальных воспоминаний.

Это не играло большой роли. Там, где меня подводила память, всегда выручало воображение.

Я бреду обратно в клуб, почти не чуя под собой ног. Словно парю над землей. Вообще почти ничего не чувствую – ни холода, ни капель ледяного дождя на оголенной коже рук. Я представляю собой тонкую оболочку, до краев наполненную торопливым сердцебиением, пока не добираюсь до нашей кладовки, чтобы сползти там по стене и скорчиться за штабелем коробок.

Скрипят ржавые петли, дверь с лязгом распахивается, и, приближаясь, грохочут шаги: это Дом, мой босс. Меня накрывает огромная тень, но тем не менее рискнув поднять глаза, я нахожу на его лице больше тревоги, чем злости. Хотя у босса, конечно, имеется полное право устроить мне выволочку.

Я бормочу какие‑то бесполезные слова.

– Забудь ты про это, – морщится Дом, взмахом татуированной руки отметая мои неловкие извинения. – Просто скажи, только начистоту: нам теперь что, грозит облава?

Я едва могу заставить голову помотаться на шее из стороны в сторону; при этом я ощущаю себя пластиковой собачкой из тех, что кивают пассажирам с приборных панелей такси. Испустив вздох облегчения, босс расслабляет плечи.

– Ну и что за херня тут творится?

– Да все путем… – Я силюсь изобразить слабое подобие улыбки, но Дом не верит моим потугам. – Лучше успокой меня. Скажи, что Сладкий где‑то поблизости.

Босс весело фыркает.

– Как бы не так! Сладкий унес ноги, стоило ему заслышать слово «копы».

Я шепчу под нос проклятие. Оживившись, мои зубы принимаются выстукивать тревожную барабанную дробь.

– За стойку вернись, – сдвинув брови, велит мне Дом.

– Через минуту.

Он пожимает плечами, но оставляет меня в одиночестве.

Втиснув себя в узкий промежуток между двумя здоровенными ящиками пустых бутылок в морозильной камере, я снова перебираю закладки браузера на своем телефоне, перетряхиваю каждый клочок информации об Оливии Шоу, которую я старательно сохранила: заметку за заметкой с каждого солидного новостного сайта. Руки трясутся так, что мне едва удается попадать в крошечную клавиатуру сенсорного экрана.

Вот что мне известно: Оливия Шоу, десяти лет от роду, исчезла по дороге домой после школы. Ее родители –