Лекарство от колдовства - Мария Арслановна Мусина

Папе привет! Целую всех, обнимаю».

Больше Филипп ничего не стал писать – ни про убийство Стаса Завьялова, ни про допрос у следователя. Родителей надо жалеть.

Папа и с мамой жили в Подмосковье, работали там же врачами в поликлинике. Мама педиатром, отец кардиологом. И куда Филиппу было деваться после школы? Конечно, в мед. Поступил в московский вуз легко, даже общежитие дали – мальчишек на курсе было раз, два и обчелся.

Учиться было интересно. Только от вида разрезанных лягушек Филиппа тошнило. А также от разрезанных мышей и собак, не говоря уже о людях. На первом же занятии в анатомичке – еще до хирургического вмешательства в организмы животных – Филипп понял, что будет специализироваться на психиатрии. Там хотя бы не режут.

Среди циничных медиков, а цинизм медикам свойственен, бытует мнение: психиатрию выбирают те, кто чувствует за собой какие-то психические отклонения, чувствуют, с ними что-то не то – вот и специализируются на душевных болезнях – прежде всего с собой разбираются.

Филипп остро почувствовал, что с ним что-то не то, на первой же разрезанной лягушке. Однокурсники спокойно и пытливо рассматривали внутренности земноводной, а Воздвиженского с души воротило. Знал бы он, каково это копаться в психике душевнобольных, – возможно, выбрал бы просмотр внутренностей лягушек.

А к хирургам Филипп всегда относился, как к небожителям. Это же какие нервы надо иметь и силу духа! Прийти на работу в 7.30. В 8.00 уже быть в операционной и резать, резать, резать. И не мышей-лягушек каких-нибудь, а живых людей. Какой же мощи должно быть желание помогать и врачевать!

Кстати о хирургах. Как там подкидыш?

Дверь палаты была закрыта. Филипп постучал, потом еще раз:

– Можно?

Новенькая сидела на кровати, испуганно смотрела на доктора.

– Как самочувствие? Идите в сад – сегодня все гуляют – хорошая погода.

– Спасибо, – опустила глаза новенькая.

– Светлана Максимовна, – припомнил имя «кукушонка», – это входит в оздоровительный процесс. Надо двигаться на свежем воздухе.

– Я позже пойду, – неловко улыбнулась пациентка.

– Обязательно!

«Депрессия», – подумал Филипп. Но вспомнил, что Светлана не его пациентка, ее не надо лечить. Или надо?

– Странная, – заметила, проходя мимо, тетя Рая, – целый день сидит в палате.

– Возможно, после хирургии еще в себя не пришла, после наркоза. Но гулять все же надо.

– Вы прочли «Друзья»?

– Когда? Не успел, – вздохнул Филипп.

«Все же она оторвана от реальности. Не чувствует время? У нее свои отношения со временем».

– Как вам моя мама? – Агния настороженно смотрела на доктора.

– Хорошая мама, – улыбнулся Филипп, – вы очень похожи.

– Только внешне, к сожалению. Мама всегда плыла по воле волн. Я бы тоже так хотела, но не получается. Или вам кажется, что я покорная?

– Покорная? Нет.

Агния рассмеялась:

– Ну, да. Буйная же.

– Теперь уже нет. Вам же легче.

– Сейчас – да. Но вы же знаете – это до поры до времени.

– Вы опасаетесь повторения приступов, – сказал Воздвиженский и осекся.

– Это не приступы, доктор. К сожалению.

– Опишите, что вы чувствуете во время… в то время, когда вас волнуют предчувствия.

Агния помолчала немного, взгляд ее остановился на одной точке. Прохорова словно рассматривала что-то вдали, пытаясь распознать детали.

– Прежде всего – это бессилие. Отчаяние. Мне хочется быть там, но я не могу быть там.

– Где?

– Ну что вы, доктор, – с укором посмотрела Агния на Филиппа, – там, где это все происходит. Я это вижу, чувствую даже запахи – а прорваться сквозь время не могу.

– Сквозь время никто не может прорваться. Это невозможно.

– Тогда почему я это вижу?

Проще всего было бы сказать: это ваши фантазии. Но Филипп уже знал, что это не так. Не совсем так. Ведь были же и пожар, и гибель детей, и убийство Стаса Завьялова – все это было.

– Мы измеряем время по часовой стрелке, – сказала Агния, – и по движению солнца. Но время вообще – изменяемо. Оно в принципе изменяется. Это его свойство. Время – условная категория. Мыслительная. Если мы можем представить прошлое – почему нельзя представить будущее?

«Чистый бред», – подумал Филипп.

– Ну, вот, вы опять, доктор, – с обидой укорила Агния. – Если прошлое существует в нашем воображении, почему будущее не может существовать таким же образом?

– Потому что будущее мы не пережили, – просто ответил Филипп.

– А если пережили?

– Как? Если оно еще не случилось?

– А если случилось? В голове? – Агния потрепала себя по волосам. – Это как-то связано – прошлое и будущее в моей голосе. Я это чувствую. Считаете, что я брежу?

– Нет, нет, говорите, – спохватился Воздвиженский.

– Порой часы обманывают нас, Чтоб нам жилось на свете безмятежней. Они опять покажут тот же час, И верится, что час вернулся прежний. Обманчив дней и лет круговорот: Опять приходит тот же день недели, И тот же месяц снова настает — Как будто он вернулся в самом деле. Известно нам, что час невозвратим, Что нет ни дням, ни месяцам возврата. Но круг календаря и циферблата Мешает нам понять, что мы летим[5], —

прочла Агния.

Помолчала, внимательно глядя на Филиппа.

– Прочтите что-нибудь еще, – попросил доктор.

– Все вещи разрушает время, И мрачной скукой нас томит; Оно как тягостное бремя У смертных на плечах лежит. Нам, право, согласиться должно Ему таким же злом платить