Песнь лабиринта - Ника Элаф

– Черт, Алис! Ты же не собиралась ни на что закрывать глаза? Ты сама мне говорила, что будешь верить только доказательствам! А теперь что? Ты обо всем забыла? Веришь мне просто так? Только потому, что у нас был секс? – Он горько усмехнулся. – Да ты понятия не имеешь, какой я на самом деле!

Ей вдруг стало так холодно. Так холодно и отчаянно. Все отголоски звеневшей в ней солнечной радости окончательно потухли. Осыпались, как съежившиеся от холода лепестки.

– Конечно, не имею, если ты вечно сдерживаешься! – неожиданно для себя вдруг выпалила Алис. – Постоянно играешь в хорошего Марка! Ты не показываешь, какой ты! Какой ты настоящий. И это обидно! Потому что я хочу, чтобы ты мне верил, а не относился ко мне так, как будто… как будто я дура и не могу тебя понять!

– А ты что, хочешь, чтобы я не сдерживался? Показал себя настоящего? Чтобы я задушил тебя во время секса?

Алис замерла, дыхание вдруг перехватило.

Оттого, что она испугалась, когда внезапно этот зверь обратился к ней, а не к другим?

Или ее все еще злило то, что Марк от нее закрывался и до сих пор не доверял, когда сама она уже отдала и раскрыла ему все?

Или… или ее это возбудило. Мгновенно, остро, против ее воли пройдя через нее, как удар тока. И отозвалось внутри – темной, опасной вибрацией. Вот что было правдой.

– За… задушил? – переспросила она, и голос почему-то дрогнул. Но не от страха, она понимала это совершенно точно. – Марк, послушай, я понимаю, что после того случая в клубе ты…

– Что – я? Преувеличиваю? Черт подери, Алис, это не просто… кинк, не просто игра! Это…

Раздался стук в дверь.

– Мы заняты! – рявкнул Марк.

Кристин, не обращая внимания на его рык, вошла в кабинет.

– Гроза в раю? – Она иронично приподняла бровь. – Извините, мы тут о своем, о земном. Себастьян нашел кое-что важное, но боится к вам зайти.

Марк обернулся. Губы у него дрогнули, темный огонь в глазах немного притух.

– Ну раз нашел, пусть докладывает. Матье! Что там у тебя?

Себастьян осторожно, чуть ли не на цыпочках вошел, протянул Марку папку с бумагами.

– Я тут… выяснил, кто покупал гроб. Но там… оказалось…

– Что?! – Марк шагнул ближе, не сводя с него взгляда василиска.

– Что купили два гроба! Якобы для театральной постановки! – пискнул Себастьян, зажмурившись и втянув голову в плечи.

Марк взял папку, тяжело оперся на стол.

– Одинаковых размеров? – сказал он уже тише, хмуро проглядывая бумаги.

– Да, – кивнул Себастьян.

– А таблички?

– Тоже две! Одна: «Покойся с миром»… – Он запнулся. – Ну, вот та, которую нашли, про… мадам Янссенс. А вторая еще более странная: «Я встану во весь рост и оседлаю зверя».

– И заказчик Антуан Леблан?

– Да, – кивнул Себастьян.

– Они его рассмотрели, этого Леблана?

– Ну, так… смутно. По описаниям совпадает с тем, что уже мы знаем. Рост, возраст… очень примерно.

– Все равно договорись с нашим художником, который составляет фотороботы. Пусть приедет. Может, получим наконец хоть что-то.

– Понял. – Себастьян снова кивнул.

– Ну, раз так, продолжим вместе. – Марк поднялся, отложив папку на стол. – Садитесь, у нас совещание. Мы тут с Янссенс немного обсуждали, но не все. Так что сейчас повторим, соберем все факты, все, что знаем. Хотя… давайте сначала кофе.

* * *

На Алис он старался не смотреть, хотя чувствовал на себе ее долгие серьезные взгляды.

Как будто она думала. Разглядывала его. Размышляла. Пыталась понять, что ей дальше делать? Кажется, он напугал ее своим признанием. Кажется, она уже поняла, что происходит. Она же умница. Она сделает выводы…

И у Марка все сжималось внутри, когда он думал, что Алис найдет самый логичный и правильный выход, единственно возможный и безопасный: просто уйти.

Выдержка, которая не изменяла ему все утро, позволяя хорошо прятать нарастающее отчаяние, теперь дала сбой. Особенно оттого, что он снова увидел это – гроб с табличкой, где было ее имя, свадебное платье. Электропилу, которой… алые всполохи мелькали перед глазами, и ему казалось, что он видит, вспоминает свои руки в крови. Чей-то направляющий голос, который отдает приказы. Чувствует монстра, выпущенного на свободу.

Невозможно, невыносимо. Алис выглядела такой счастливой. И такой красивой. Уютная, милая, домашняя, такая… его. Вся звучащая как звонкий весенний ручей, переливающаяся золотым светом и радостью, сияющая оттого, что между ними было, оттого, что он делал с ней, оттого, что стал ее первым мужчиной. Вся его, теперь целиком и полностью. И в то же время Марк словно оказался отделен от нее невидимой стеной. Заперт в темноте и одиночестве.

Вот что было больнее всего: видеть и знать, как все у них могло бы быть – такое обычное человеческое счастье с сексом и ночью под одним одеялом, с совместным утром, блинчиками и кофе, со смехом и нежностью, – и понимать, что это невозможно. Алис, считавшая, что не может быть как все, не может быть нормальной, просто не осознавала даже, насколько ненормальным был он. Как трудно ему давалась роль хорошего Марка – там, в постели. И он не знал, сколько так протянет. Сколько сможет продержаться ради нее.

Он должен был быть счастлив, получив Алис, получив то, что так хотел, но на самом деле только раздразнил зверя. Зверь теперь хотел ее. Одержимо хотел ее целиком, всю, без остатка. Хотел ее в своей тьме, в самой глубине этого леса, в самой сердцевине лабиринта, где не останется ни стен, ни выходов, ни ограничений, ни контроля. Зверь почувствовал кровь. Вот в чем было дело. Вот в чем Марк просчитался. Он думал, что сможет пройти по самому краю, он верил, нет, обманывал сам себя, что ему это удастся, а вышло…

Твою же мать! Он должен был понять, что это случится. Именно в сексе. Алис будила в нем все самое лучшее – она его заземляла, она вела его к свету, она протягивала ему красную нить надежды – но ровно до тех пор, пока он не почувствовал в ней ответные темные нотки, рождающие опасную вибрацию. Марк сделал это с ней сам, увлекшись, не думая, какой она станет благодаря ему, когда перестанет прятаться от самой себя, когда увидит