Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

привезла Оливию навестить меня. Надо сказать, я не пришла в восторг от такой идеи, но все прошло довольно гладко. Как только в палату вошла моя дочь с потерянным и отчасти озадаченным выражением на личике, я поняла, что у нас все будет хорошо.

Жаклин еще не рассказывала ей, кто я такая, не изложила всю гнусную историю, – для девочки это явный перебор, а она и без того уже натерпелась. И все же мать не сможет вечно уберегать ее от правды. Слишком многое уже просочилось в прессу – вообще говоря, настолько, что Жаклин подумывает на пару лет переехать в тихое местечко где‑нибудь в глуши. Пока Оливия не подрастет достаточно, чтобы все понять.

Я смотрела в серьезные бледно-серые глаза дочери и понимала, что жизнь ее не будет легкой. Ее отец был чудовищем, а биологическая мать – жертвой чудовища. Он проделывал с ней то, чего не должен испытывать ни один ребенок. Несмотря на все частные школы, нянь и игрушки – все, что только можно купить за деньги, – детство Оливии сильно отличалось от нормального.

И, понимая это, я заглянула в ее глаза и наконец избавилась от жестокой обиды на собственную дочь, которую испытывала все эти долгие годы. Я знаю, это было чертовски эгоистично с моей стороны, но что тут поделаешь? Я – обычный человек и, как и большинство людей, не лишена недостатков. Если ничто другое, то это удалось окончательно вбить в мою упрямую башку усилиями терапии «пагубных пристрастий». Так или иначе, в тот день я впервые не пожалела, что родила Оливию. Ни столечко не пожалела.

Оливия молча смотрела на меня, поджав губы и наверняка что‑то прикидывая в уме. Моя дочь – большая умница, в этом ее учителя не ошибаются. Она предпочла не услышать Жаклин, когда та попросила Оливию подойти ближе и поздороваться. Так и осталась стоять на безопасном расстоянии, изучая меня полными недоверия глазами.

До самого конца нашей встречи я терялась в догадках, что бы такое ей сказать. И в итоге, встав с кровати, сама сократила дистанцию между нами.

Девочка вырастет высокой, я это уже поняла. Мне пришлось лишь слегка наклонить голову, чтобы встретиться с нею глазами, и Оливия не попятилась.

Тогда и нужные слова наконец нашлись.

– Никому не позволяй называть тебя «опороченной», – строго сказала я. – Никогда. И плевать на мнение придурков. Ты сияешь… ясно тебе? Сияешь.

Будем надеяться, этого окажется достаточно, чтобы помочь Оливии одолеть все, что поджидает ее впереди.

* * *

В начале июля меня выписывают. Жаклин должна заехать за мной в полдень, а пока я упаковываю свои скудные пожитки в брезентовую сумку с логотипом больницы, которую мне выдали в регистратуре. Это буквально все, что у меня есть за душой. Чем не повод «начать с чистого листа»?

За последние недели у меня выработалась привычка вставать пораньше. Сначала меня будили медсестры, а потом я и сама начала просыпаться ни свет ни заря. Поэтому долгие утренние часы я провожу в центральном саду, гуляя по узким извилистым дорожкам среди рощиц сирени. Сегодня я сажусь на скамейку напротив фонтана, подтягиваю ноги под себя и смотрю, как искрится вода в редких для этих мест солнечных лучах.

Я почти готова с завтрашнего дня начинать скучать по этой больнице. Почти.

Поддавшись убаюкивающему плеску воды, я не сразу слышу позади шаги по гравию. Сперва я думаю, там бродит кто‑то из медсестер, и не оборачиваюсь. Шаги замирают в нескольких футах за моей спиной, но, кто бы там ни встал, приветствия не следует.

Из простого любопытства – или, что не исключено, это старые инстинкты дают о себе знать, – я поворачиваюсь и, спустив ноги на землю, чтобы на всякий случай быть готовой броситься наутек, оглядываюсь через плечо.

Мое сердце замирает, а в горле образуется комок. За скамейкой, всего в нескольких футах от меня, стоит Шон. Он щурится на солнце, засунув руки в карманы. На нем не рабочий костюм, а старые джинсы и футболка.

– Что… ты здесь делаешь? – запинаясь, бормочу я. – Жаклин…

– Она появится вовремя, как и обещала. Мне просто хотелось сначала увидеться с тобой.

Шон вопросительно поднимает брови. Я наконец улавливаю намек и киваю на скамейку рядом с собой, приглашая его сесть, – хотя в глубине души вовсе не считаю это удачной мыслью. Когда он так близко… Нельзя же усадить бывшую наркоманку рядом с подносом наркоты и ожидать, что она не поддастся искушению.

Возможно, Шон это понимает, потому что устраивается на дальнем конце скамейки. Нас по-прежнему разделяет несколько шагов.

Я чувствую, как мое лицо заливает краска.

– Прости, – лепечу я. – Я должна была позвонить тебе. Это для… моей программы лечения. Мне предписано извиниться перед всеми, кого я обидела.

Его ответ – негромкий, печальный смешок.

– Ты? Ты никого не обидела. Это другие причиняли боль тебе.

– Именно. Врачи мне уже объяснили, что это – всего лишь мое оправдание, мой дурацкий повод хреново вести себя по отношению к окружающим и не испытывать за это вины.

– Я и сам не выставил себя ангелочком, – возражает Шон.

– Ты мне жизнь спас. Дважды.

– Ты сама себя спасла. А я только… оказался поблизости. Мне давно следовало сообразить, что происходит. Следовало позвонить, предупредить тебя. Всего этого могло бы и не случиться.

– И тогда мы, вероятно, ни за что не сумели бы его поймать, – говорю я. Месяцы прошли, а говорить об этом все так же больно. Каждое слово отзывается болью – в голове, в спине, в руке. В каждом ребре, сломанном подонком Шоу.

Шон вздыхает.

– Не знаю, как тебя благодарить. Ты даже понятия не имеешь.

– Тогда и не надо, – говорю я. И думаю о серьезном лице Оливии, о слезах в глазах Жаклин, когда мы с дочерью наконец поговорили. – Не благодари меня. Не хочу признания никаких заслуг. Ни в этом, ни в чем другом.

– Гляжу, ты вернула себе свою жизнь, – замечает он.

– О да, – хмуро соглашаюсь я. – Ту еще жизнь. По сути, мне все придется начинать с нуля.

– Многие убили бы за такой шанс.

Я встаю со скамейки. И, опустив взгляд на свои руки, со стыдом осознаю: мои запястья не прикрыты ни длинными рукавами, ни платками, ни браслетами. Я не ношу их вот уже несколько недель. И до сих пор, кажется, вообще не вспоминала об этих уродливых шрамах.

Конечно, они на месте – розовые рубцы толщиной в дюйм, обегающие мои запястья. Мой пожизненный сувенир на память о