Медвежий край - Дарья Андреевна Кузнецова

ширины было едва ли больше метра, а на другой стороне – камни, аккуратно поставил ношу на один из них… и замешкался, не спеша размыкать случайные объятья. И Антонина пальцев не разжала, только крепче вцепилась в мягкую кожу рубашки.

На мгновение оба растерянно замерли – глаза в глаза, неловкость к неловкости, – а потом Сидор разбил это наваждение коротким:

– Да к чёрту!

И поцеловал – так, как с вечера хотелось. Жарко, жадно, прижав к себе – уже не придерживая, обнимая. А Бересклет и не подумала высвободиться, охотно ответила.

Целовались долго, всласть, благо помешать было некому – на много вёрст вокруг ни души. Да и в другом хорошо, что кругом бескрайняя тундра, и пусть солнечно, но совсем не жарко: не больно-то распустишь руки, когда девушка укутана в пальто. Так что берет с неё Березин стянул, но пуговицы не тронул, а там и вовсе сумел взять себя в руки и прервать поцелуй.

Разомкнуть объятья оказалось сложнее, и ещё несколько минут они простояли так. Сидор ласково перебирал растрепавшиеся и перепутанные светлые мягкие пряди, щурясь на солнце и охотно подставляя лицо ветру, а Антонина – прижималась щекой к его плечу, с удовольствием зажмурившись.

– Надо же, сработало, – с улыбкой проговорила она некоторое время спустя и пояснила, не дожидаясь вопроса: – Я всё шла и думала, что сказать, чтобы отвлечься. А вот. Не говорить надо было…

Сидор рассмеялся в ответ, провёл ладонью по её голове, приглаживая взъерошенные волосы, и нехотя отстранился.

– Идём. – Он вручил Антонине берет. – До города далеко, хочется успеть до темноты.

* * *

На следующий день у Ново-Мариинска образовалось ещё больше поводов для пересудов. От радости за уездного исправника, который наконец бросил холостяковать и «по всему видать, свадьбу по осени справят!», до пропажи Александра Верхова в тундре и сопутствовавших ему трагических обстоятельств. Здесь горожане расходились во мнениях: кто-то жалел мальчишку, кто-то считал, что его мало пороли. Винили мать, винили отца, винили школу и образование – если бы не оно, может, и в голову бы такое не пришло, за работой.

Когда никакие поиски не дали результатов и Сашку посчитали погибшим, сочувствия стало куда больше, особенно к матери, а уж когда та сгинула вслед за единственным ребёнком…

Березин угадал и в другом, задерживаться после всей этой истории в городе учитель не стал, но Антонина не могла порадоваться этому. Её отношение к Верхову по-прежнему оставалось двойственным, но косых взглядов на него горожан Бересклет не одобряла, виделось в этом лицемерие. Когда Сидор искал управу на побивающих жён мужиков – на него очень многие ворчали, дескать, нечего в чужую семью лезть, а Верхова, как жена пропала, сразу признали негодяем.

Да и учителем он был неплохим, жалко. Но тут у Бересклет была и личная причина сожалеть об уходе Эдуарда Олеговича. Не хватало ещё только взвалить на собственные плечи школьные занятия, в прибавку к всё растущим врачебной практике и доверию жителей Ново-Мариинска к «молоденькой, но вроде толковой докторше»!

К счастью, она успела только оценить угрозу, испугаться, расстроиться и начать обдумывать расписание, а там и другая замена сыскалась. Часть уроков по личному поручительству Мельника доверили ссыльному Маликову, что-то взял на себя молодой деятельный инженер, прибывший вместе с Антониной, ещё с частью неожиданно вызвалась помочь жена градоначальника, которая имела прекрасное гимназическое образование и не настолько крепко забыла науку. С миру по нитке – нищему рубаха, а школе замена учителя.

Очень мало кто в городе знал, что Верхова Вера жива и ушла в тундру приглядеть за сыном, а Пичвучьын охотно принял под свою руку вместо одного тигра двух. В духов и прочую чертовщину тут верили почти все, но лишь единицы водили с ними близкое знакомство. Градоначальника поставил в известность сам Сидор – всё же начальство. Тот поахал над всей историей, посокрушался печальным обстоятельствам, искренне пожалел Веру, поворчал на сложности общения с навьями и разрешения между ними споров и отбил длинную шифрованную телеграмму в Петропавловск: служащих Охранки, руководящей всем общением с этими существами, ближе не имелось.

В больнице тоже потихоньку назревали изменения: восстанавливалась картотека, отыскалась пара надёжных женщин, готовых помогать с пациентами и поддержанием порядка. Про электричество тоже начали думать, не без этого.

И там же понемногу приходил в себя ещё один человек, которому в нарушение всех приказов рассказали историю Веры Верховой почти целиком: охотник Саранский. Он так тяжело принял весть о её исчезновении и так рвался искать и спасать, что Антонина не выдержала. Принял всю эту историю Андрей на удивление спокойно, почти не удивившись: дескать, он никогда не сомневался, что Вера очень необычная, и не странно, что именно так. Но после этого у него хотя бы появились желание и силы жить дальше.

Впрочем, Сидор взял себе в привычку провожать Антонину отнюдь не из-за Саранского, а из-за фельдшера. Тот хотя и не позволял себе ничего чрезмерного, но настойчиво продолжал оказывать девушке знаки внимания. Складывалось впечатление, что ему нравилось выводить и провоцировать уездного исправника, которого этакий интерес сердил, даже несмотря на то что в честности Антонины и равнодушии её к Томскому он не сомневался. Березин, конечно, научился на ошибке и больше с невестой из-за этого не спорил, но для собственного успокоения – встречал, чтобы не дать фельдшеру возможность провожать её до дома.

Невестой она ему была уже взаправду, получив предложение по всем правилам на следующий же день после приключения в тундре: откладывать в долгий ящик решение Сидор не стал. Антонина, конечно, смутилась и страшно растерялась, но тоже долго не раздумывала: хватило одного поцелуя, чтобы развеять сомнения. Снова. Березин, конечно, после получил выговор, что ведёт себя нечестно, но только рассмеялся и напомнил старую присказку о том, что в любви и на войне все средства хороши.

Даже свадьбу назначили. По настоянию Бересклет, пожелавшей хоть в мелочи поступить в пику городским слухам, на первый день весны – и прилично, без спешки, и время свыкнуться будет, и на зиму местную взглянуть и понять, сможет ли она жить в этом городе долго или впору удирать, как планировала, на первом пароходе.

Возможность подобную она хотя и допускала, но в неё толком не верила: и Сидор не отпустит, и сама не захочет. Зачем бы? Да, работы судебно-медицинскому эксперту тут – с белкин глаз, а вся прочая… Чем дальше, тем реже Антонина вспоминала собственные страхи, а вспоминая – рассеянно касалась футляра подаренных отцом инструментов, которые здесь неожиданно пришлись ко двору. И опасения меркли.

Несмотря на то что горожане её приняли, суровый местный люд всё равно приходил к Бересклет только тогда, когда припечёт так, что мочи нет. У одного зуб разболеется так, что пол-лица разнесёт, но явится с этим бедолага лишь через неделю, исхудав от невозможности есть и позеленев от бессонницы, другой явится с острым аппендицитом, который пришлось резать сразу же, едва ли не силой, чудом и даром жiвницы избегнув разлива гноя прямо под рукой хирурга. А что болело перед этим несколько дней – так думал, само пройдёт, обычно же проходит!

После парочки подобных примеров Антонина окончательно перестала радоваться малому числу пациентов, а всерьёз задумалась о том, как обучить горожан обращаться за помощью не в последний момент. А поскольку дело это сложное и небыстрое, выходило, что в ближайшие годы Антонине будет чем заняться, помимо приведения в порядок городской больницы.

Одно только расстраивало всерьёз и безутешно: невозможность увидеть