Знак Десяти - Хосе Карлос Сомоса

станут, просто вставят в свое меню. Так что я вышла из сундука и побежала прятаться уже не как сокровище, если вы меня поняли, – как человек.

– В ночь… перед огнями в Крепости? – переспросила я.

– Ну да, мисс. Когда я с мисс Мэри познакомилась. Она хорошая была, мисс Мэри… Только я уж так напугалась, когда она сюда в первый раз вошла, потому как, понимаете, мужчины, когда сундук цапают, не больно миндальничают, а уж женщины – так те просто жуть какие грубые… Ну только некоторые, зато куда злее мужчин, да! Такие со мной делают всё. Я сразу закричала, что я больше не сокровище, а тут не сундук, а мисс Мэри, она в ночнушке пришла, так сразу мне и говорит: «Ты не бойся, я поиском не занимаюсь. Я видела, как ты по пляжу бегаешь». А потом спросила, как меня зовут.

Девушка была из Госпорта, и звалась она Элизабет Стиппток или Стиппинток, что, в общем-то, не имеет значения, поскольку она сразу попросила называть ее Элли. А еще она попросила воды, но с этим я помочь не могла. Элли повторила для меня то же, что рассказала и Мэри: впервые в жизни она пустилась в бега, но после десяти лет, проведенных в качестве сокровища, чувствует себя cлишком старой, чтобы ее принуждали выступать в ODO. Хотя теперь она больше боялась, что ее отыщет та театральная компания, которая организует поиск сокровища. Элли стоила дорого и поэтому держалась настороже.

А потом она распахнула свое одеяло и все мне показала.

– Меня же всю-превсю расписали такими маленькими кисточками, что даже в зад засовывали, уж простите меня, мисс. А это денег стоит. Мисс Мэри принесла мне тряпок, чтобы оттереть, да все без толку. А пока я не отработаю всех финансов, что на меня потратили, я, понимаете, уйти не могу. Так что я теперь все время настороже.

Кажется, она была очень красива. Даже в этой грязной темноте и даже при ее худосочной израненной немощи – ноги у Элли были все в волдырях, но Мэри их перебинтовала – я поняла, как она красива. Красивая и дикая, как все, кто выступает под открытым небом, только вот актриса никудышная, раз выше сокровища не поднялась.

То, что показалось мне черной сыпью на теле, было посеревшими от времени палочками и завитками; на некоторых участках кожи они почти сошли от постоянного трения.

– Так ты… «Женщина, написанная японцем»! – выдохнула я.

– Да, только больше нет. Так мне сказала мисс Мэри. Больше никогда и ни за что. Я Элли. И теперь всегда буду Элли.

Все свое имущество Элли держала в сломанной лодке: второе одеяло вместо постели, несколько подпорченных пирожков миссис Гиллеспи, трут, масло и маленький фонарик, который мы не стали зажигать, а еще плошку с водой, из которой она пила. Воды оставалось мало, что сильно удручало Элли. Все это – нехватка воды вкупе с постоянной угрозой поимки – объясняло присутствие палки, которая так сильно удручила меня. Мне ни разу не доводилось общаться с актрисой из поиска сокровища, но я и тогда понимала, что их жизнь (будь то девочки или взрослые женщины) напрямую зависит от предметов, которые они смогут отыскать вокруг себя, прежде чем отыщут их самих.

И уж тем более если речь идет о сокровище в бегах.

Но Элли уже достаточно успокоилась, так что сумела пересказать мне свою историю на своем путаном языке; она даже села на борт своей «домашней» лодки и, чтобы не замерзнуть, завернулась в одеяло.

Я осталась стоять на безопасном расстоянии от палки (выяснилось, что это доска из лодочной обшивки), которую Элли прислонила к носовой части.

– В хорошую погоду все, ясное дело, не так плохо: как говорится, «сокровище летом – всегда к монетам». Ну а теперь… Даже, понимаете, не выйти из-под крыши в чем мать родила.

Элли махнула рукой в сторону ночи и яростного океана.

– Вполне естественно, – осторожно согласилась я.

На лицо девушки тоже нанесли знаки, но они почти стерлись. Видимо, здесь не обошлось без участия слез. Шею ее обвивал ошейник с бляхой официально зарегистрированного сокровища, но второе кольцо, на котором обычно висит колокольчик для оповещения искателей (девочкам его повязывают на лодыжку), было оборвано. Это сделала Мэри Брэддок – с помощью клещей, которые она принесла из Кларендона вместе с водой, пирожками и одеялами. Перерезать ошейник ей не удалось.

Так я узнала, что за сверток я видела в руках у Мэри.

Я мысленно восстановила порядок событий. Брэддок заметила бегущую по пляжу обнаженную девушку – в ту ночь я тоже видела ее из окна, но моя несчастная подруга сама была одета лишь в ночную рубашку и, я уверена, чувствовала себя гораздо более неловко, чем «Женщина, написанная японцем». Может быть, именно поэтому Мэри решилась действовать и проследила за девушкой до самого ее укрытия. В ту ночь Мэри успела сделать совсем немного – только познакомилась и успокоила девушку, ведь перед грядущим ODO эта дикарка сделалась от страха мягче воска. Видимо, в первую ночь Мэри и посоветовала ей прятаться в бараке «по-человечески», а не пользоваться специальными «сундуками», устроенными для актрис из поиска, а еще Мэри пообещала носить ей продукты. В ночь ODO, когда Арбунтот покончил с собой, Мэри прийти не смогла, зато пришла на следующую: вот почему я видела ее в униформе с какой-то поклажей в руках: это было не что иное, как вещи для Элли. Но почему Мэри взвалила на себя столько хлопот и принялась помогать сокровищу в бегах?

Я поняла причину не сразу, она пряталась в беспорядочных речах Элли.

– Она заботилась, она лечила мои корки на ногах… Я ей говорила – спасибо, мисс Мэри, а она мне: «Я это делаю ради нас обеих», потому что ей мужчины тоже делали больно…

– Больно? – изумилась я. – Она объяснила тебе, как именно?

Элли кивнула с печальным видом собаки, которая взглядом просит, чтобы ее добили:

– Когда она пришла в одежде, как у вас, она сказала: влюблена.

У меня перехватило дыхание.

– Влюблена, – эхом повторила я.

– Да, а потом плакала и все такое. Уй как плакала. Она сказала, мужчина, которого она любила, совсем у-у-у-у-умер! – И Элли, тонкая, как бумажный лист, перегнулась пополам, и я увидела ее выгнутый расписной позвоночник, а она плакала, как плачут только те, кто давно понял, что плакать не имеет смысла. – Бедная, бедная мисс Мэри!

– Влюблена… – твердила я как идиотка. – Я… я не… она