Монстр из Арденнского леса - Ника Элаф

– Отлично.

Он смотрел, как она скрестила руки на груди, как сжалась, словно пытаясь себя собрать. Хотелось уже, чтобы она наконец вывалила все, что ее мучит. Впрочем, тон ее голоса был бесстрастным, нарочито спокойным, и это означало одно: что-то Янссенс и в самом деле приберегла для него напоследок.

– И кое-что узнала, – продолжила она. – Во-первых, Одри принимала какие-то биодобавки, от которых вела себя… маниакально, как выразилась Анжелика. А во-вторых… в ту клинику Одри звонила, скорее всего, потому что забеременела. Во всяком случае она об этом рассказала Анжелике.

Марк внимательно посмотрел ей в глаза, понимая, к чему она клонит, и коротко выругался про себя. Но придется сейчас все разъяснить, как бы неприятно ему ни было.

– Вы можете честно рассказать мне, какие у вас были отношения с Одри Ламбер? – Голос Янссенс звенел от напряжения.

– Могу.

Марк засыпал зерна в кофемашину, вытащил сигареты и, отойдя к окну, закурил.

– Сексуальных отношений у нас с ней не было… давно. Должен обозначить это сразу, чтобы вы не думали, что я имею отношение к… ее беременности.

Алис взглянула на него прямо и твердо, словно пыталась просверлить взглядом.

– Анжелика показала мне свою переписку с Одри. Почти каждый вечер Одри писала своей подруге, что запуталась, не может так больше жить и не может это прекратить. Речь, очевидно, шла именно о вас. Не похоже, что у вас не было с ней отношений.

– Сексуальных не было. Клянусь. – Марк вздохнул. Затянулся, выпустил густую струю дыма. – Одри иногда приходила ко мне, да. Но это были визиты не для… в общем, она занимала у меня деньги.

Он чувствовал, как Янссенс удивленно на него смотрит, но сам смотрел в окно.

– Да, я давал ей деньги, потому что… да потому что мне было ее жаль! – выпалил Марк. – Она наделала долгов, жила не по средствам и все время пыталась заработать легкие деньги. Ставки, букмекеры… Разумеется, она проигрывала, все становилось только хуже. Она приходила ко мне в отчаянии, плакала, просила. Говорила, какая она скотина, повторяла, что безвольная, опять ходит по кругу и не может ничего прекратить. Каждый раз давала зароки и клялась, а потом снова… Я ее выручал несколько раз. Запутавшаяся, несчастная и не очень умная девушка, не способная даже понять, что с ней происходит. Некоторых людей нельзя вылечить и спасти, но и смотреть, как они страдают, тоже невозможно. Остается только паллиатив, – он горько усмехнулся. – Ну и потом… как это объяснить, черт… Она тоже была чужой в этом болоте, тоже хотела вырваться. А идти ей было некуда, понимаете? Я не хочу выставить себя святым и безгрешным, но Одри как женщина никогда меня особенно не привлекала. Те наши… несколько раз… происходили по ее инициативе, и я был пьян. – Марк вздохнул, отогнав мысль о том, что однажды секс закончился не так, как обычно, и что как раз после этого все между ним и Одри прекратилось, но рассказывать сейчас об этом девчонке просто не мог. Она и так вся была как натянутый нерв, и… нет, черт, потом. – А после, когда Одри просила денег, мне не хотелось, чтобы это выглядело как… проституция. Хотя она пыталась отблагодарить за услугу. Но это тот случай, когда у меня есть принцип. И потом… жалость и раздражение отлично отбивают любое желание. Поэтому в последнее время между нами ничего не было. Собственно, всё. О своей личной жизни она не рассказывала, и о беременности я, разумеется, не знал.

Янссенс смотрела прямо ему в глаза, и он не отвел взгляда. Кажется, она убедилась, что здесь он не соврал, потому что едва заметно кивнула, словно что-то решив или отметив про себя, и снова задала вопрос:

– А Пати Сапутра?

Марк внутренне вздрогнул. Он не хотел об этом думать, но уже чувствовал, уже видел, как складывается пазл, как разрозненные и неясные части вдруг начинают обретать очертания и превращаться… в картину. Жуткую оттого, что он не понимал, кто и зачем ее создал. И оттого, что его собственная роль в этой картине выходила… чудовищной.

– С Пати у нас вообще не было ничего и никогда, кроме дружеского общения. Но… – Марк снова глубоко затянулся, – мне есть что рассказать о ней. Просто это… не моя тайна. И сначала мне надо поговорить с ее сестрой Мелати.

– Хорошо… – Девчонка кивнула. Кажется, после объяснения ей немного полегчало. Облако нервного напряжения развеялось, однако вместо него Марк теперь отчетливо ощущал острую искру ревности. Черт, было одновременно и неловко рассказывать все эти подробности, и приятно, что Янссенс так реагирует. – И все же… – продолжила она с усилием, – вы помните, когда видели Одри в последний раз?

Это было самое сложное. То, что мучило его давно, то, что не давало покоя. О чем он не хотел вспоминать и думать. Но скрывать от нее сейчас… не мог. Марк затушил сигарету в пепельнице и обернулся к Янссенс.

– Не помню, – сказал он, глядя ей в глаза. А потом подошел к кофемашине, которая, пыхтя, уже разливала кофе. – Где-то за несколько недель до тех сообщений якобы из Брюсселя. Она в очередной раз попросила денег, по-моему, была немного навеселе… – Марк вдруг так отчетливо вспомнил тот вечер, почти ночь, когда Одри, уже выйдя на крыльцо, обернулась и потянулась чмокнуть его в щеку. А потом ушла, исчезла, будто ее поглотила тьма, а он так и стоял на крыльце своего дома и курил, чувствуя необъяснимую тревогу. – Потом она не появлялась. Но… я не могу знать наверняка. Примерно в то время, когда она исчезла, у меня случился очередной блэкаут. И очнулся я… в лесу.

Янссенс встала с подоконника и подошла к нему. Марк, придвинув ей чашку кофе, нервно постукивал пальцами по столу.

– Вы мне верите? – Он снова смотрел ей прямо в глаза, и девчонка не отвела взгляд.

Марк сам удивился тому, как это прозвучало. Как невольно дрогнул голос. И в этот момент понял, что готов сделать что угодно, лишь бы Янссенс сказала «да». Лишь бы она сейчас оттаяла, снова стала такой, какой была там, у него дома, в красной комнате. Протянувшаяся между ними невидимая нить как будто вибрировала, в любой момент готовая порваться, и его охватил ужас – оттого, что все прекратится вот сейчас. Из-за этой идиотки Одри, из-за ее слишком бдительной подруги, из-за того, что Марк когда-то так глупо решил поиграть в благородство, прекрасно зная, что любое доброе дело