Адские колокола - Джилл Джонсон

бриолина и пробора я выглядела непривычно – хотя нет, я выглядела так, как всегда выглядела до того, как стала использовать бриолин и делать пробор. Я вздохнула, включила воду для ванны и отправилась на кухню готовить овсянку, теряясь в догадках, чем убить целый день.

Я очень давно не выходила на пустошь[2]. Я бродила по уединенным тропам среди древних рощ, когда была расстроена, или раздражена, или злилась, и мне требовалось очистить голову. Отец в этом случае говорил, что я «отправлялась на поиски равновесия», но с тех пор, как я вернулась в университет, мое время мне уже не принадлежало: если я не читала лекции, то давала факультативные уроки, проверяла работы или составляла новые курсы. На прогулки просто не оставалось времени. Но семестр закончился, а с ним и мои преподавательские обязанности, так что, по крайней мере на несколько недель я могла располагать своим временем как пожелаю.

Я оставила кашу булькать на плите и отправилась обратно в ванную, остановившись по дороге у фотографии отца.

Вот он, сидит за длинным столом на нашей кухне в Оксфорде, читает древнюю книжку в бумажном переплете, словно ему ни до чего нет дела, и при взгляде на него мне снова захотелось стать ребенком, играть с его камерой (случайно сделав эту самую фотографию) и пребывать в своем зачарованном мире, словно мне больше ни до чего нет дела. Я глубоко вздохнула и решила, что после ванны и завтрака обязательно пойду прогуляюсь по пустоши.

Однако ни до какой пустоши я не дошла, а прежде чем успела сообразить, оказалась перед дверью Сьюзен. Как туда попала, я совершенно не помнила. Я толкнула дверь, рассчитывая, что там, как всегда, не заперто, и озадачилась, когда та не шелохнулась. Я постучала, но не получила ответа, заглянула в окно – и не увидела никакого движения, что было еще более странно, потому что Сьюзен всегда находилась дома. У меня уже мелькнула мысль сломать дверь, чтобы убедиться, что с Сьюзен все в порядке, а уж когда я и кулаком постучала, и покричала в щель для писем и никто не откликнулся, мое и так расстроенное душевное состояние начало перерастать в неприемлемо отчаянную панику.

И тут я услышала голос Сьюзен у себя над головой:

– Ты что творишь? Ты же так эту чертову дверь с петель снесешь, – сказала она, возникнув на идущем вдоль дома тротуаре.

– Сьюзен, ты в порядке! – воскликнула я, шмыгая носом и вытирая глаза.

– Конечно я в порядке, – ответила она, осторожно спускаясь по ступенькам. – Надо было просто купить кое-что по мелочи.

Я бросилась к ней и забрала сумку, пока она копалась в поисках ключей в оттопыренном кармане домашнего платья.

– Это ты оставила пирог у меня на пороге?

– Да.

– Я так и подумала. А чего не занесла его в дом, мы бы вместе съели.

– Я… была немного расстроена и хотела просто вернуться домой.

Сьюзен открыла дверь, но прежде, чем войти, повернулась ко мне.

– Это из-за Матильды? Она звонила вчера вечером, и я никогда в жизни не слышала у нее такого расстроенного голоса. Пошли, милая, глотнем чайку.

– Я не знаю, что сделала не так, – призналась я, падая на стул.

– Да ладно? Тебя просветить? – уперла она руки в боки. Я помедлила с ответом, потому что на лице Сьюзен читалось, что легко я не отделаюсь. – Моим советом ты не воспользовалась, так ведь? – продолжала она, не дожидаясь ответа. – Ты не стала носиться с ней, не показывала, как ее ценишь, не делала комплиментов. Ты продолжала оставаться все тем же сухарем, что и обычно, и ей это осточертело.

– Сухарем, – повторила я. – Отец иногда звал меня сухариком.

– И ты настоящий сухарь… иногда. – Сьюзен поставила на стол пирог, две тарелки и вручила мне нож. – А иногда ты бываешь милой. Вот почаще показывай Матильде свою милую сторону.

Я уставилась на нож и положила его на стол.

– Слишком поздно.

– Да ничего подобного. Она еще не уехала в Португалию. Вам двоим надо просто сесть, поговорить и разобраться во всем.

– Но она сказала, что все кончено!

– А ты этого хочешь?

– Нет! Совершенно не хочу! Нет-нет-нет.

– А ей ты это сказала? – Я ничего не сказала Матильде. Я сбежала от нее, ничего не видя вокруг, и даже не попрощалась. – Не сказала, так?

Я закрыла лицо руками.

– Сьюзен, нужно признаться, мне никогда не удавалось строить отношения с людьми. На самом деле, если честно, я исключительно невезучая в этом вопросе. Меня всегда бросают.

Но потом, под закрытыми веками, я увидела отца, который качал головой, как бы говоря: «Соберись. В этом доме у нас не принято жалеть себя, уж простите великодушно». Я громко шмыгнула носом, расправила плечи и добавила:

– Но это пустяки. Последние двадцать лет я прекрасно прожила в одиночестве. Я не скучаю в собственной компании, у меня полно работы, я провожу серьезные и интересные исследования. Мне не нужен кто-то еще.

Сьюзен долго молчала, что было ей не свойственно. Я взглянула на нее и заметила выражение то ли неверия, то ли жалости, то ли раздражения. Наконец она открыла рот и произнесла:

– Двадцать лет… господи… ты знаешь, в чем твоя проблема?

Я пожала плечами.

– Ты так давно живешь отшельником, что даже не понимаешь, как одинока. И теперь предлагаю тебе засучить рукава и исправить все, что ты наворотила.

– Я уже сказала – она говорит, что все кончено.

Сьюзен вынула телефон из кармана и взглянула на часы.

– Я знаю, но, к счастью для тебя, есть возможность убедить ее в обратном. Я пригласила ее на бранч, так что она появится с минуты на минуту.

Мое сердце пропустило удар, я ахнула, встала, села, снова встала, заозиралась в ожидании Матильды – и, словно по сигналу, она возникла в дверях. Взглянула на меня, на Сьюзен, снова на меня и спросила:

– Сьюзи, ты что тут затеяла?

– Дорогая, я тут совершенно ни при чем! Я возвращаюсь домой из магазина и вижу, как она пытается взломать мою дверь. Но раз уж вы обе здесь, я побегу сделаю себе ноготочки.

С этими словами она исчезла за дверью, а я стояла там, уставившись на Матильду, на мой Душистый Алиссум. У меня перехватило горло, пересохло во рту, бешено колотилось сердце – и я не знала, с чего начать.

– Юстасия…

Но потом тело решило за меня – или, возможно, сердце, – и я ринулась к ней, схватила в объятия и поцеловала в щеку.