Топор - Дональд Уэстлейк

из кухни, а в его гостиную, его комнату с телевизором, как бы он это ни называл. Там, в одном из окон, я могу стоять без света позади себя и смотреть. Я боялась, что если бы я встала в дверях кухни, он мог бы увидеть силуэт.

Все, что он делает, происходит в замедленной съемке. Через некоторое время после того, как он останавливается, гаснут фары, так что, я полагаю, двигатель тогда тоже заглох; я не уверен, что слышу это из-за стекла. А потом, через некоторое время после этого, он открывает свою дверцу и устало вылезает наружу. В салоне загорается свет, но я сосредотачиваюсь на УРФЕ — сейчас я думаю о нем как о собаке по кличке «Урф», — когда он захлопывает дверцу машины и обходит ее спереди.

Заходи, заходи. Возвращайся домой, ложись в постель, отдыхай, спи. Я подожду здесь. Или дальше, в неиспользуемой комнате по другую сторону неиспользуемого входа, на случай, если вы решите зайти сюда и заснуть перед телевизором.

Он обходит машину спереди, опираясь на капот, а затем снова поворачивает направо, открывает пассажирскую дверь, и из нее выходит женщина.

Черт! Я смотрю на нее, и она примерно так же пьяна, как и он. Крупная женщина в свитере и широких брюках, ткущая. Я вижу, как она стоит возле машины, держась за открытую дверцу, и слышу ее голос, довольно громкий: «Где это, черт возьми?»

— Ко мне домой, Синди! Черт! Ты знаешь мое место!»

Она что-то ворчит и движется вперед. Он захлопывает пассажирскую дверь «Су-бару» и следует за ней, и через минуту я слышу, как он возится с ключами.

Не сегодня. Он подцепил ее в баре, и он делал это раньше. Так что не сегодня.

Но он не снимает женщину каждую ночь, только не Урф. Бывают ночи, когда он спит один.

Пока их спотыкающиеся звуки разносятся по кухне, я возвращаюсь через комнату с телевизором в коридор и направляюсь к двери, через которую вошла сегодня вечером. Я дергаю за него, и на этот раз он открывается легче, тише. Не то чтобы они что-то услышали. Я выскальзываю наружу.

Теперь горит больше света, на кухне и в спальне. Я огибаю все три припаркованные здесь машины, стараясь держаться подальше от светового пятна. Я ухожу по подъездной дорожке. Я нисколько не обескуражен.

42

Я паркуюсь на том же месте, что и во вторник, и иду обратно по темной проселочной дороге к дому Урфа. Сейчас половина десятого вечера четверга, 26 июня, и я здесь, чтобы убить его. Сегодня вечером с ним мог бы быть целый гарем, мне все равно. Сегодня вечером он умрет.

Сейчас я испытываю такой цейтнот. Дело не только в том, что я занимаюсь этим почти два месяца, хотя и это часть всего. Необходимость постоянно думать об этих смертельно опасных вещах, совершать эти смертельно опасные поступки изматывает меня. Я получаю меньше удовольствия от жизни, и за это я не виню сокращение штатов, рубку, перестройку, называйте как хотите; Я виню этот мрачный ад, в котором я живу. Еда уже не такая вкусная, как раньше, простые удовольствия, такие как музыка, телевизор, вождение автомобиля или просто ощущение солнца на лице, расплющились и стали тусклыми, а что касается секса, ну…

Хотя эта проблема действительно началась с сокращения штата.

Как только я выберусь из этого. Как только все закончится. Как только я выберусь из этого и окажусь в безопасности на дальнем берегу, с новой работой, с возвращением к своей жизни. Тогда краски снова станут яркими.

Итак, это причина, по которой хочется покончить с этим, но теперь есть еще более веская, и это дети Урфа. Если они будут следовать своему обычному образцу, а почему бы и нет, то на следующей неделе они приедут на лето со своим отцом. В этом году 4 июля приходится на пятницу, так что они наверняка захотят завершить свое путешествие задолго до выходных, а это значит, что у меня осталось меньше недели до их появления, чтобы невообразимо усложнить мне жизнь.

Совсем нет времени. Выходные невозможны. Понедельник и среда тоже невозможны из-за работы Марджори с доктором Карни. К тому времени, как я забираю ее в шесть вечера и отвозлю домой, поскольку ужин еще не готов, уже слишком поздно отправляться в Слейт, штат Нью-Йорк. Так что, если я не доберусь до него сегодня вечером, у меня не будет другой попытки связаться с ним в течение пяти дней, по крайней мере, до следующего вторника, а к тому времени его дети уже могут быть здесь.

Я пришел сегодня вечером немного позже, намеренно, предполагая, что у него привычка никогда не возвращаться домой сразу с работы. И, похоже, я прав; в его доме так же темно, как и когда я приехал во вторник. Ночник в его спальне, ничего больше.

В этом доме тоже есть чему поучиться. Сегодня вечером я прохожу мимо двух припаркованных машин и входа на закрытое крыльцо, иду прямо до конца и заворачиваю за угол, затем прямо через оригинальную входную дверь. Я прохожу через комнату с телевизором, не наступая коленями на диван, заглядываю в освещенную спальню и полутемную кухню и направляюсь в темный кабинет, где снова сажусь за его стол.

Еще не дома. Ушел пить свой ужин. Обезболивает себя, только для меня.

Здесь немного тепло, но я не снимаю ветровку. В карманах лежат вещи, которые я захватил с собой на всякий случай. Моток проволоки для фотографий. Небольшой рулон клейкой ленты. Четырехдюймовая тяжелая железная труба, один конец которой обмотан изолентой для лучшего захвата. Хлопчатобумажные перчатки.

У меня пока нет определенного плана. Все зависит от обстоятельств, когда Урф приедет сюда.

Я кладу ноги на стол и скрещиваю лодыжки. Мимо проезжает машина, направляясь на юг, там, на дороге. Потом ничего. Я сижу и жду, когда Урф вернется домой.

43

Свет. Я моргаю.

«Проснись, ты!»

«О, боже мой!» Я дергаюсь, и мои ноги падают со стола и с глухим стуком падают на пол, заставляя меня податься вперед во вращающемся кресле. Я смотрю в резком верхнем свете. Мои глаза слипаются, во рту липко.

Я заснул.

Он в дверях. Его левая рука все еще лежит поперек тела, пальцы касаются выключателя света. В правой руке он держит револьвер, который я в последний раз видела в его прикроватной тумбочке. Он пристально