Изогнутая петля - Джон Диксон Карр

быть вместе? С той самой встречи мы поняли, что нас настигла любовь. Молниеносная, безоглядная, всепоглощающая. Любовь жгучая и властная. Червонный флеш-рояль. Идеальная комбинация. А впрочем, пора остановить этот поток выспренних несуразностей. Иначе недолго и чувство юмора потерять. Словом, у нас с Молли случился роман. И мое изувеченное тело она не сочла ни смешным, ни отталкивающим. Я не был для нее ни жалким Квазимодо, ни обиженным судьбой клоуном. О, прошу Вас, не стоит недооценивать чувство, рожденное не небесной кротостью, а мятежным духом преисподней! Аид ведь был любовником ничуть не хуже, чем властелин Олимпа; он способствовал произрастанию злаков и плодородию, тогда как Зевс – бедняга – мог сходить на землю не иначе, как прикинувшись лебедем или золотым дождем. Простите мне это небольшое лирическое отступление.

Разумеется, все спланировали мы с Молли. (Вас не насторожило, что наши с ней пикировки в Фарнли-Клоуз были неумеренно яростными? Что она вела себя как-то уж слишком импульсивно и не скупилась на прямые оскорбления, а я – на изощренные колкости?)

Парадокс заключался в том, что, хоть я и законный наследник, обстоятельства не оставили нам другого выбора. Эта свинья прознала о ее, как вы изволите выражаться, сатанинском культе. Он шантажировал ее самым гнусным и коварным образом, только бы не лишиться титула и состояния, а в случае разоблачения был готов немедленно разоблачить и ее. А поскольку я твердо решил вернуть себе имение и, кроме того, сделать Молли своей законной женой – чтобы мы могли, к взаимному удовольствию, жить открыто, ни от кого не таясь, – было ясно, что вариант у меня только один: прикончить самозванца и представить дело как самоубийство.

Вот, собственно, и все. Молли пойти на убийство не могла, и я взял это на себя, поскольку сам я – если хорошенько настроюсь – способен, в общем, на что угодно. Не говоря уже о том, что это был прекрасный случай отдать должок моему незабвенному попутчику. Ну а когда я увидел, в какого несносного пуританина превратился этот праведник, у меня отпали последние сомнения.

Убийство было запланировано на тот вечер, когда оно и было совершено, но в какое именно время это случится – я не знал. До этого срока оно произойти точно не могло: объявляться в Фарнли-Клоуз заранее было слишком рискованно; и потом, чтобы самоубийство выглядело правдоподобным, наш друг должен был узнать, что против него имеются весомые доказательства. И вот, когда во время сравнения отпечатков он вышел в сад, я понял: надо ловить момент!

Дорогой доктор, позволю себе еще несколько слов восхищения в Ваш адрес. Вы взялись расследовать как будто совершенно невозможное преступление и, чтобы заставить Ноулза сказать правду, умудрились сплести из обрывков и лоскутков вполне логичную и разумную версию, объясняющую это невозможное. Красивая вышла история, и я рад, что Вы доставили своим слушателям интеллектуальное удовольствие.

И все же – как Вам прекрасно известно – невозможных преступлений не бывает.

Я просто подошел к нему, повалил на землю и перерезал ему горло тем самым складным ножом, который позднее нашли в кустах. Вот и все.

Ноулз, так уж вышло, все видел из окна «зеленой комнаты». Но это не имело бы значения, если бы я не совершил одну грубую ошибку, испортившую весь замысел. Ноулз не только подтвердил под присягой, что это было самоубийство, но еще и великодушно предоставил мне алиби, чем изрядно меня удивил. Впрочем, к покойному, как Вы успели заметить, он всегда относился с подозрением и антипатией; он ни на одну секунду не верил, что этот человек может быть из рода Фарнли, и скорее пошел бы на виселицу, чем признал, что настоящий Джон Фарнли убил обобравшего его мошенника.

Убил я его, разумеется, будучи без протезов. Это подсказывал элементарный здравый смысл, ведь проворно и быстро я могу передвигаться только на кожаных накладках; к тому же в протезах я не смог бы пригнуться настолько низко, чтобы меня не было видно в тисовых зарослях. Кустарники не только создавали великолепную ширму, но и предоставляли массу путей отступления в случае опасности. А на тот случай, если кто-нибудь меня заметит, я прихватил на чердаке и спрятал под пиджаком зловещую маску Януса.

Я приблизился к нему с северной стороны дома, то есть со стороны нового крыла. Зрелище, надо полагать, было жутковатое. Самозванец застыл как парализованный, и я без труда повалил его на землю – он не успел даже опомниться. Можете мне поверить, доктор, руки и плечи у меня за эти годы приобрели недюжинную силу.

Показания Натаниэля Барроуза по поводу непонятных конвульсий у пруда заставили меня впоследствии слегка понервничать. Барроуз стоял у двери в сад, футах в тридцати от пруда. Зрение у него, как он сам признал, неважное, особенно в сумерках. Он заметил возле пруда какую-то суету, но не мог взять в толк, что это такое. Меня он видеть, конечно, не мог (я был надежно скрыт кустами), и все-таки поведение жертвы его насторожило. Перечитайте его показания, и вы поймете, что́ я имею в виду. В конце он говорит: «Точно описать, как он двигался, я не могу. Выглядело так, будто что-то держит его за ноги».

Так оно и было.

Но куда более серьезную угрозу представляли показания Уилкина, который спустя всего несколько секунд после убийства видел что-то странное через дверь столовой. Вы, наверное, давно догадались, что через нижнее стекло той двери он лицезрел Вашего покорного слугу. С моей стороны было опрометчиво показываться кому бы то ни было на глаза даже мельком, но в тот момент я был (как скоро станет ясно) слишком расстроен срывом своего плана. По счастью, к тому времени я догадался нацепить маску.

Главная опасность заключалась даже не в самих показаниях Уилкина, а в том, как они были истолкованы, когда на следующий день дошло до обсуждения деталей этого инцидента. На сей раз отличился старина Маррей, большой любитель жонглировать словами. Когда Уилкин стал – сумбурно и неуверенно – описывать свои впечатления, Маррей интуитивно уловил их суть и, сам того не понимая, попал в точку. Он обратился ко мне и сказал: «И вот ты возвращаешься домой после стольких лет, а по саду шастает ползучее безногое нечто».

Полный провал! Он произнес вслух то, о чем никто не должен был догадаться; он озвучил ту единственную мысль, которая не должна была никому прийти в голову. Я почувствовал, как опрокинулось мое лицо, как схлынула с него вся краска. И еще я заметил, что Вы смотрите на меня. Тогда