Страсть на грани - Людмила Мартова

рассказал мне историю с кладом. Подумать только, сколько лет ушло впустую! Я уже давно мог бы жить в Париже и любоваться из окна своей квартиры набережной Сены. В общем, когда я узнал про изразцы, то вызнал все про них, про Степана Полубеса и про его работу в усадьбе. Это же вам ничего не интересно, вы довольствовались тем, что рассказал антиквар, и даже не попытались узнать больше. Конечно, вы — плебеи, в вас не говорит голос крови. А я узнал. Так вот, кроме изразцов для храма Полубес по заказу первого владельца усадьбы Артемия Болдырева создал изразцы для печи в гостиной. На ней от пола до потолка цвели невиданные цветы, складываясь в павлинье око. Плитками были выложены и бока других печей, которые обогревали комнаты. Так что всего плиток получается около пятисот. Тридцать миллионов рублей лежат, зарытые в землю! Я поверить себе не могу, что твой дед так хорошо их спрятал, что за все эти годы никто на них не наткнулся.

— От таких, как вы, и спрятал, — брякнула Лера и тут же прикусила язык. Злить начальника явно не следовало. Но Прошлогодний почему-то не разозлился.

— Это уже история, — чуть печально сказал он. — Что думал твой дед, что считаешь ты — все это не важно. Важно, что клад есть, и сейчас ты мне скажешь, где он спрятан.

— Но я не знаю, — призналась Лера, понимая, что теперь начнется самое страшное.

— Этого не может быть, — начальник смотрел на нее почти ласково, и это испугало ее больше, чем возможные крики, угрозы и оскорбления. — Я полгода вел тебя по пути к этому кладу. Ты и твоя полоумная мамаша знаете усадьбу как свои пять пальцев. Вы не можете не догадываться, где может быть зарыт сундук с изразцами.

— И тем не менее это так. — Лера решила покориться неизбежному. — Может, мы действительно нелюбопытные, но мы вели поиски не так усердно, как вы. Если бы я обнаружила этот сундук, то пустила бы изразцы на восстановление храма и печей, раз уж они исторически тоже были ими украшены. Я бы не стала их оценивать и тем более продавать.

— Ну, конечно, кто бы сомневался, — начальник опять оскалил зубы. — Коню понятно, что ваша малахольная семейка ничего бы продавать не стала. Ничего себе — все людям. Чернь вы подзаборная.

— А вы, как я погляжу, аристократ, — не удержалась от шпильки Лера. — Благородный дворянин, для которого родовая честь — не пустой звук.

— Молчи! — страшно зашипел Прошлогодний. — Молчи, сука! Тебе ли знать, что такое всю жизнь прятаться под чуждой фамилией! А мой дед знал. Когда был вынужден сбежать из усадьбы и спрятаться в городе, когда писарь за бутылку водки выправил ему другие документы, в которых они с бабкой стали не Ланские, а Прошлогодние. Моя мать — их младшая дочь. Она с детства понимала, что она Ланская, но была вынуждена расти в грязной хибаре, без воды и света. Да, я поселил ее здесь, рядом с усадьбой, чтобы она могла хотя бы издали видеть свое родовое гнездо. Но, когда она приходила туда, там царила твоя мамаша, которая не имела права даже ступать по этой земле.

— Вы нормальный вообще? — осведомилась Лера. — Я не готова сейчас обсуждать плюсы и минусы Октябрьской революции, однако это было сто лет назад. Вы тешите свои амбиции, живете иллюзиями. И все это вместо того, чтобы гордиться не своим прошлым, а своим настоящим. Сергей Николаевич, вы же хороший специалист, вы же разбираетесь в производстве, действительно разбираетесь. Какая при этом разница, Ланской вы или нет?

— Как какая? — Прошлогодний даже удивился нелепости ее вопроса. — Ланские испокон веков управляли молочным заводом. У них мужчины либо в офицеры шли, либо на молокозавод. Так что это имеет очень большое значение, я пошел по линии своих предков и преуспел только потому, что это у меня в крови.

— Глупости это, — устало сказала Лера. — Ваши бредни по поводу благородного происхождения привели вас лишь к тому, что вы стали преступником. А это не считалось благородным никогда. Слава Робин Гуда тоже весьма сомнительна, знаете ли.

— Я не считаю необходимым слушать ваши разглагольствования! — вспыхнул начальник. — И ваша точка зрения на мою семью, мою биографию и мои моральные качества меня тоже не интересует. Валерия Константиновна, скажите мне, где спрятаны изразцы, и я обещаю, что перед смертью вы не будете мучиться. Если же вы будете упорствовать, то пожалеете об этом.

— Сергей Николаевич, я не знаю, где спрятан клад, — спокойно сказала Лера, которая вдруг перестала бояться. В конце концов, умереть больше одного раза все равно не получится. — Вы можете меня пытать и истязать, но от этого у меня в голове вряд ли прояснится. Нельзя вспомнить то, о чем не имеешь представления. Так что давайте уже покончим со всем этим, а то вы мне не менее противны, чем я вам.

— Сядьте, — отрывисто приказал начальник, указывая на стоящий посредине бойлерной деревянный стул. Лера подошла и послушно опустилась на жесткое неудобное сиденье.

Прошлогодний достал из кармана плотный капроновый шнур и начал деловито прикручивать Леру к стулу. Туго обвязанные лодыжки тут же начали затекать. Пройдя по животу, шнур больно впился в него, и Лера охнула, испугавшись, что веревка может повредить ребенку.

На минуту ее рассмешил собственный испуг. Ее ждала неминуемая гибель, и ребенка тоже, поэтому впившаяся в живот веревка уже ничего не меняла. Горькая это была усмешка. Перед глазами Леры пронеслась вся ее жизнь. Папа, вернувшийся из полета и подбрасывающий ее под потолок. Высоко-высоко взлетает она и возвращается в его надежные теплые руки. Дед, укладывающий ее спать в своем кабинете и накрывающий лампу овчинным тулупом. Бабуля, строгая, с прямой спиной, стоящая у закрытых гробов папы и дяди Саши, маминого брата. Мама, маленькая, всегда уверенная в себе, четко отдающая указания и способная решить любую проблему. Степка и Антошка, нашкодившие в своей комнате и опасливо выглядывающие из-за двери, попадет или пронесет. Олег, легко, словно пушинку, подхватывающий на руки ее, Леру на ступеньках ЗАГСа. Доверчивые белки, спускающиеся по стволу в парке прямо к распахнутой ладошке с семечками. Подружки, немногочисленные, зато добрые и верные. Коллеги по заводу, на котором прошла вся ее сознательная жизнь. Как они все будут без нее, Леры?

— Итак, где изразцы? — Голос начальника ворвался в ее воспоминания так резко, что она невольно поморщилась. — И не криви рожу, сука!

— Я не знаю.

— Не ври. Не ври, скотина! — голос сорвался на фальцет.