Темная флейта вожатого - Владимир Волков

Он поворошил вещи, разложил их по категориям – книги, диски, тетради – все отдельно. В последней коробке на самом дне обнаружил большой прямоугольный футляр. Капитан откинул крышку и вздрогнул, чуть не выпустив плоский ящичек из рук. Внутри на синем бархате с алой каймой лежала разобранная на три части флейта.

Стаев тотчас узнал ее. Ошибиться было невозможно: это была та самая флейта, которую нашли на чердаке кинотеатра в лагере «Белочка». Вот и фирменное клеймо на ней – «Haynes». Именно ее использовал Шайгин во время своего последнего мероприятия, на ней играл последний концерт на Орлиной горе в финале Большого похода. И ее, очевидно, искал Петров.

«Только как она оказалась у Шайгиной? И зачем она отдала инструмент мне?»

Серебристый металл сверкал, клапаны переливались, головка с амбушюром напоминала морду змеи. Содрогаясь от непонятного предчувствия, Стаев протянул руку и коснулся инструмента. Он по очереди провел рукой по блестящим деталям, помедлил и вытащил их. Осмотрев каждый элемент, он осторожно присоединил один к другому. С минуту он просто держал тяжелый инструмент в руках, рассматривая безупречное исполнение, потом приладил рот к отверстию и, сделав глубокий вдох, дунул. По комнате распространилось шипение, какое издает неисправный кран, выплевывая смесь из воды и воздуха. Стаев повторил эксперимент, стал дудеть усерднее, пробуя сложить губы иначе или поменять положение флейты. Наконец ему удалось извлечь из инструмента неровный свист.

– Получилось! – воскликнул он.

Он снова приспособил губы к отверстию, задул с удвоенным усердием, прислушиваясь к неблагозвучному свисту. Он дул, пока не услышал гневный окрик. Обернулся и в недоумении уставился на жену.

– Стаев! – из открытой двери крикнула она. – Ты сбрендил? Хочешь, чтобы нас кондратий хватил? Ребенка напугал, соседи скоро придут. Прекращай эту антимонию! Слышишь?

Дверь закрылась. Стаев усмехнулся, прислушиваясь к хныканью дочери за стенкой. Он разобрал флейту, сложил все части в футляр и задвинул его на антресоль. Он собрался было пойти на кухню и заварить чайку покрепче, как тут на глаза попалась пачка фотографий в коробке. Он достал их, принялся пересматривать. Тут в основном был Антон в окружении детей. Видимо, те классы, у которых он вел занятия. Тем более на обратной стороне стояла надпись либо «шк. № 123» или «шк. № 45». Так… а это что? Он чуть было не пропустил один снимок, на котором Антон стоял в окружении шести мальчиков. Один из них, такой серьезный, глядел на зрителя пронзительными карими глазами. Челка падала на лоб, и казалось, мальчик сейчас отбросит ее и скажет:

– Мы готовы!

Стаев перевернул фотографию. На обратной стороне была подпись: класс 6 «Д», гимназия № 45. Он положил снимок перед собой. Не отводя от него взгляда, он достал диктофон и нажал кнопку «ВСПР». В комнате зазвучал голос Анастасии Юльевны.

* * *

Из показаний свидетелей

Зинаида Егоровна Сандакова, учительница математики (53 года):

«Антон был непростой мальчик. Очень способный, но весьма неусидчивый. Уже в шестом классе уровень его знаний соответствовал студенту последнего курса специализированного вуза. Он решал оба варианта контрольной, перемножал трехзначные числа и вычислял логарифмы в уме. Одно время я давала ему задачи и для первого курса университета, и для третьего, чтобы посмотреть, что из этого получится. Он решал почти все. Впрочем, ему это быстро наскучило. Я видела, что он не математик. Не ученый.

Он мог бы легко сдать экзамены экстерном, окончить среднюю школу в четырнадцать лет и поступить в университет без проблем. Просто в его жизни присутствовали и другие интересы: музыка, чтение, спорт, естественные науки. Я его понимала, поэтому не настаивала. У меня не было стремления во что бы то ни стало сделать из него профессора математики. Да и у него душа к наукам не лежала. Не его это стезя».

Людмила Платоновна Серафимова, учительница биологии (44 года):

«Шайгин был новым видом животного. Этакий бандерлог со способностями сверхчеловека. Но этот его талант или дар его не спасали. Ну и что, что отличник? Да, все предметы давались ему легко. Память, интеллект, к тому же музыкальный слух и творческие способности. Но разве одаренность принесла ему счастье? Нет. Сделала богатым? Нет. Помогла воплотить какие-то замыслы? Нет. Принесла пользу обществу? И снова нет. Нет, нет и нет! Тысячу раз нет.

Да, у меня на уроках он блистал. Цитировал учебник абзацами, ссылался на труды великих ученых, работал с дополнительными материалами, даже приводил результаты собственных “исследований”. Ну молодец сплошной, правда? Вот только ни мне, ни остальным это не было нужно. Он увлекался и перевыполнял задание. А это не вписывалось в рамки учебного плана.

Его же переводили на свободное обучение, предлагали сдать экзамены экстерном. Это, знаете, как говорят: слишком хорошо тоже плохо. Сто один процент. А в его случае все сто пятьдесят. Сверхспособности не принесли Шайгину пользы. Не нашел он сферы применения своим талантам. Да и в жизни они ему мешали. Ни друзей у него не было, ни подруг. А нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Я считаю, что это вполне закономерный конец, что он попал в желтый дом. Мне его ничуть не жалко, тем более что с детьми неизвестно что сделал. Наверняка что-то нехорошее».

Глава 9

История Шайгина

1

Мы с Германом связали свои жизни уже в зрелом возрасте. Мне было под тридцать, ему перевалило за сорок. Оба музработники, беззаветно преданные идеалам высокого искусства, но только по-разному любившие свое дело и преследовавшие разные цели. Наш брак представлял собой этакий культурный мезальянс: преподавательница сольфеджио и дирижер оперного театра.

Таинственный, эксцентричный, странный – так называли Германа Штольца знакомые. Из него получился бы великий музыкант. Он мог бы ездить на гастроли, выступать в крупнейших театрах мира, дирижировать известными оркестрами или стать выдающимся исполнителем классических произведений. Но он сложил свою судьбу иначе.

Насколько я знаю, Герман Штольц появился на свет в Бельске в результате непреднамеренного и недолговременного союза. Его отец, Генрих Нойман, чистокровный немец из рода потомственных музыкантов, берущего начало в Нижней Саксонии, занимал до войны пост директора Московской консерватории, а в 1941 году был эвакуирован в Зауралье. Пока жена и сын пережидали войну в Энгельсе, именитый глава семейства преподавал в музыкальном училище Бельска. Здесь он встретил эвакуированную с Поволжья этническую немку и по совместительству виолончелистку Берту Штольц, с которой они прожили около года. Ребенок родился уже после отъезда Ноймана из эвакуации. Мальчика назвали Германом.

В три года Герман свободно говорил на