Наталья Корнилова - Пантера: время делать ставки

— Альберт Эдуардович обещал Илью наказать? — медленно вымолвила я.

— А то ж. Говорил, что посажу, дескать, тебя в мешок и отвезу на свалку, чтоб тебя, Илью то есть, там бомжи на закуску слопали.

— Он так говорил?

— Так он в ораторском пылу что угодно провозгласить может. Да вы у отца, у Ивана Алексеевича, спросите. Он на шум выскочил и Сванидзе едва не пришиб. Тот едва дверь захлопнуть успел. А Иван Алексеевич пообещал, что если тот тронет его сына, то он шавку прокурорскую — так Серебров выразиться изволил — пристрелит собственноручно. Вот такая у нас тут идиллия, — закончил Гирин. — Вы спросите у Иван Алексеича.

— Так он же уехал, я говорила.

— А, совершенно верно. Запамятовал. Память у меня, знаете, ослабла. Да и вообще здоровье не то стало. Не то. А эта «Скорая помощь»… — вернулся Абрам Ицхакович на накатанную колею.

— Благодарю вас, — кивнула я. — Не могли бы вы оставить мне ваш номер телефона? Мало ли что потребуется уточнить… и чтобы не приходилось беспокоить вас визитом.

— Да, конечно, — ответил Гирин, провожая меня до входной двери. — А к Сванидзе вы все-таки спуститесь. Он в квартире подо мною живет. Я его залил однажды, — добавил он и с сим, не прощаясь, захлопнул дверь. Эхо удара гулко раскатилось на весь подъезд. Это эхо, по всей видимости, сильно напугало невзрачного человечка с козлиной бородкой и в коротковатом, старого фасона, плаще мышиного цвета. Человечек поднимался по лестнице мне навстречу. Он вздрогнул и выронил чемоданчик прямо к моим ногам. После этого он не поднял чемоданчик, а смотрел на меня и остолбенело моргал.

Я наклонилась и подцепила чемоданчик пальцем.

— Вот, возьмите, — проговорила я.

— Спа-спасибо. Там… там инструменты, — невесть к чему сказал он.

— Вы — слесарь-сантехник? — улыбнулась я.

— Н-нет. Позвольте. Я не слесарь. Я — доктор. Врач. А почему… почему слесарь?

Я грустно улыбнулась и прошла дальше. Человек поморгал мне вслед и, засеменив, остановился перед квартирой Гирина. Весь его вид выражал испуг. Он посмотрел по сторонам и позвонил в квартиру Абрама Ицхаковича. «Кто?» — послышался деловитый басок хозяина. «Абрам Ицхакович, это я, Лакк», — ответил человечек и, пыхтя и отдуваясь, провалился в недра гиринской квартиры.

Л-а-к-к. Смешная фамилия, и еще смешнее он ее выговорил: по буквам, чтобы каждая звучала в отдельности.

Впрочем, размышления о смешном коротком человечке с еще более смешной и короткой фамилией Лакк быстро оставили меня. Не до того.

Я остановилась посреди лестничного пролета и задумалась. По сути, сообщение Гирина о крупной ссоре Сванидзе и Серебровых могло объяснить то внимание, с которым Берт Эдуардович отнесся к факту исчезновения мальчика. Он точно так же опасался, что подозрения падут на него, и Иван Алексеевич Серебров, с его крутым нравом, короткий на расправу здоровяк, доставит бедному прокурорскому работнику массу неприятностей. Еще бы, обещать мальчишке посадить его в мешок и отвезти на свалку, чтобы Илью «слопали на закуску бомжи», — это мог ляпнуть только человек с языком ну совершенно без костей. Как у Альберта Эдуардовича Сванидзе.

Я вспомнила бегающие глаза Берта, когда он вместе с Ноябриной Михайловной Клепиной вошел в наш офис. Я вспомнила его подрагивающие руки, из-за чего он, собственно, пролил кофе на новый ковер светлых тонов. Предательская мысль посетила меня.

…А что, если в самом деле? Почему бы и нет?

Он? Но зачем? К чему усложнять себе жизнь? Я знала Берта Сванидзе не так давно, но успела его изучить. В сущности, это был очень неплохой человек. И едва ли он подходил на роль похитителя детей. А даже если и причастен к исчезновению Илюши каким-то боком, то вряд ли это произошло по его злому умыслу. Это могло произойти только в одном случае: на него кто-то надавил. Но в любом случае, так или иначе, нужна была встреча со Сванидзе. И — разговор начистоту.

9

Дома я его, разумеется, не застала. На работе разыскать его удалось не сразу, а мобильный телефон экономный Альберт Эдуардович отключал всякий раз, когда находился возле стационарного телефонного аппарата, домашнего или рабочего. Наконец удалось выловить его, но Сванидзе был сумбурен, чем-то явно огорошен, и потому мне удалось перекинуться с ним буквально несколькими фразами:

— Берт, нужно встретиться и поговорить. Когда сможешь?

— Что… а… ну… я…

— Если ты сейчас не занят, то давай сейчас.

— Не, сейчас не… В общем, вечером. Знаешь… это… клуб «Маренго»? Я там пью кофе с коньяком. Это… ты не знаешь… это — в Кузьминках.

— Зачем же пить кофе в Кузьминках, если живешь в центре? Экономишь, что ли?

— Я, знаешь ли… поясню свою мысль. Там — уютно и народу… значит… вот.

Против обыкновения Альберт Эдуардович был на редкость косноязычен. Только серьезная причина могла расстроить его не в меру полноводный дар речи.

— Что-то случилось?

— Мария, все потом… все — потом. Значит, в «Маренго»… подтягивайся туда к девяти вечера. Спросишь у бармена, где я. Там меня хорошо знают. Он тебе объяснит. А теперь — извини, тут, знаешь ли, запарка на работе…

Из трубки полились короткие гудки: Альберт Эдуардович, не говоря «до свидания», бросил трубку. Это так не походило на его обычные церемонные, тягучие прощания по полтора часа, что сомнений больше не оставалось: Сванидзе взбаламучен, что называется, до последней черты…

Я села в машину и выехала на трассу. Грозный час пик еще не пробил, но в центре движение всегда такое, что иной раз хочется в сердцах хлопнуть дверцей и пойти пешком. Впрочем, не стоило отдаваться на откуп эмоциям. На повестке дня стояло знакомство, очное или заочное, с Алексеем Игоревичем Звягиным. Начальником охраны Сереброва, любовником его жены и — возможно — человеком, который сыграл не последнюю роль в исчезновении Илюши Сереброва. Так или иначе, но Алексей Игоревич был перспективной фигурой для дальнейшей проработки.

Я свернула в относительно тихий и комфортабельный переулок, решив добраться до серебровского офиса окольными путями. Так было длиннее, но спокойнее. А автомобильные пробки выводили меня из себя и лишали возможности спокойно размышлять.

Но не тут-то было. В одном из хваленых тихих переулков меня тормознул щеголеватый автоинспектор и, приложив руку к фуражке, вежливо проговорил:

— Старший инспектор Кириллов. Ваши документы, пожалуйста.

— Да, конечно, — сказала я, расстегивая сумочку и доставая права и техпаспорт, — а в чем дело, товарищ инспектор? Скорости я точно не превышала.

Щеголеватый инспектор не ответил: он просматривал документы. Потом наклонился к окну и проговорил:

— Видите ли, Мария Андреевна, вам придется потерпеть небольшую и несколько неприятную процедуру. Но ничего страшного, если, конечно, все чисто. Дело в том, что мы сейчас пробиваем данные по угону. Ваша машина в точности походит на угнанную. Так что вам придется пройти в нашу служебную машину и немного подождать, пока мы все проверим и перепроверим.

— Какой еще угон? — переспросила я. — Вы, господин инспектор, наверняка ошиблись. Ну хорошо, — раздраженно добавила я, — хорошо, проверяйте! Но ведь вы меня часа три проманежите, а у меня дела.

— Еще раз извините, — любезнейшим тоном сказал старший инспектор Кириллов, — я прекрасно понимаю ваше возмущение. Но только и вы войдите в наше положение. Прошу вас, выйдите из машины.

Я пожала плечами и подчинилась. Бело-голубая машина автоинспекции стояла тут же, на углу небольшого уютного парка, коими так богата столица.

— Вот сюда, на переднее сиденье, — кивнул инспектор Кириллов, — пожалуйста.

Я пробурчала под нос что-то о чрезмерной старательности ментов, когда это не надо, а когда надо, вырисовывается сплошная халтура, и села в машину. Но развить мысль о несвоевременности оперативных мероприятий, предпринимаемых представителями законности, мне не удалось. За спиной возник глухой, сумрачный шепот, прорвался резкий звук, и темно-серая хрустящая пелена вырисовалась перед глазами. Это было так просто — заманили, накинули на голову мешок… я вскинулась, чтобы дать отпор, но в нос и тотчас же в легкие проникло что-то тошнотворно-сладкое, я конвульсивно вдохнула глубже, и каркающая тьма заклубилась у меня перед взором. А потом — потом было так, как бывает, когда в ходе прямого эфира с площади какой-нибудь хулиган бьет по камере, камера падает об асфальт, разбивается — и вместо четкой картинки на первый план прорывается черно-белая, с рябящими белыми звездочками, пустота…

Я очнулась от надсадного бормотания в виске. Сначала я подумала, что это кто-то бубнит мне в правое ухо, но тут же поняла, что я просто прихожу в себя, и шумит в голове.

Я открыла глаза. Так получилось, что я обрела зрение на несколько мгновений раньше, чем слух, потому что я увидела упитанного молодого человека, который, глядя на меня, беззвучно шевелил губами. Бессловесное шевеление длилось секунд пять, пока наконец я не различила: