Если ты никому не нужен... - Петр Искренов

его бросить свою проклятую работу в торговле, зачем ему надо было дрожать над товарами, чуть ли не телом своим прикрывать их от мошенников и воров, кланяться ревизорам в металлических очках… Когда перед ним открывалась возможность перейти на другую работу, более чистую и лучше оплачиваемую, после которой и пенсия была бы выше, — он вроде бы соглашался, но в решающий момент только рукой махал: «А, мне и тут хорошо!». А ведь хорошо не было. Ночи напролет не спал. От страха умирал из-за своей проклятой работы. Я был убежден, что в сердцевине этого страха возвышалась необузданная радость его первого рабочего дня в торговле. От мамы я знал, как он благословлял счастливый случай: «В конце концов, наверняка, серьезное дело!» — как упивался своим положением человека, твердо вставшего на ноги, как подробно, с упоением расписывали они программу своей будущей жизни: тихое семейное счастье, двое детей, непременно мальчик и девочка, честное исполнение обязанностей, ценою даже больших усилий, медленное, но уже верное продвижение по служебной лестнице аж до самого верха, честная, благоприличная самостоятельность (зажиточность). От недостатка усилий, тревог и зла он никогда не страдал, дети (мальчик и девочка) родились вовремя, но после того, как скупердяйка-судьба занесла эту наличность себе в книжку, она громко щелкнула ему по носу, — и все, конец.

Его друзья и коллеги легко преодолевали перевалы служебной лестницы, а он все оставался начальником склада, несмотря на похвалы и мелкие награды, несмотря на прекрасные характеристики. «Почему так, почему?» — спрашивал, наверно, себя отец, и его первоначальная радость вырождалась в неуверенность, в страх не потерять и эту скромную работенку, которая все-таки обеспечивала его семью.

— Хорошо, — сказал я ему тогда в сумеречной комнате. — Что ты мне посоветуешь?

— Поищи что-нибудь полегче, — вздохнул он. — Пусть не серьезное, с невысокой зарплатой, но полегче, чтобы пережить до получения диплома. И запомни! — голос его зазвенел. — Где бы ты ни был, сколько бы ты ни получал, если кто-то попытается тебя унизить — беги! Беги! — кричал он, — беги, куда глаза глядят. Беги, голодный, неприкаянный, оборванный… Беги!

Он задыхался, лицо его потемнело, и нужно было его вывести в сад на чистый воздух, чтобы он пришел в себя. Сердце у него было не в порядке. Выйдя на пенсию, он в качестве завхоза одной из геологических экспедиций ушел в Балканские горы, и то ли от чистого воздуха, то ли от душевного общения с простыми людьми, он как будто выздоровел, поправился, повеселел. «Пусть меня лучше убьют, — говорил он, — чем я хоть на миг войду в тот паршивый склад!». Да, добиться счастья в шестьдесят три года — не весть какая утеха.

Мой дядька, Рангел, у которого я учился ремеслу летом, как только узнал, что я ищу работу, сразу сказал: «Иди ко мне, будешь получать хорошие деньги. После обеда буду тебя уроки учить отпускать». Предложение его звучало привлекательно, — при такой ситуации мне даже не было необходимости переходить на заочное обучение, — но я уже достаточно хорошо знал своего дядьку и был уверен, что он очень скоро забудет обещанное. У него была одна страсть, одна стихия — норма. Если к вечеру его бригада не вырабатывала двести процентов, он не мог спать. Ученики у него всегда были измученные. Я ответил уклончиво на его предложение, и он рассердился.

Я не хотел его обидеть и сделал эту глупость из-за избытка самоуверенности: в тот период я видел себя литературным сотрудником в популярнейшей молодежной газете. Была эра социологических исследований, главный редактор газеты торжественно принял меня, я привел с собой еще одного приятеля из университета. Редактор угостил нас и совсем по-деловому поставил задачу: подготовить статут будущей социологической группы для исследований среди молодежи. Так я и мой приятель оказались одни в пустой комнате и целый день переглядывались, оглупев от неожиданной радости, вздыхали и не знали что делать, с чего начать. За две недели мы переругались так, что не могли смотреть друг на друга.

Оказалось, что наши взгляды на социологию в корне расходятся. А перед этим были такими единомышленниками, что только искали повод, чтобы поклясться в вечной дружбе. Думаю, что причиной наших разногласий была одна потаенная мысль: «Кто же возглавит группу?» В последний момент мы все-таки состряпали какой-то план, какой-то статут и явились на доклад. Главный был занят по каким-то неотложным делам, на следующий день опять был занят. Но мы все-таки вовремя узнали, что его скороспелая идея не утверждена «сверху». Нам выдали какой-то мизерный гонорар и выпроводили подобру-поздорову с пожеланиями о дальнейшем плодотворном сотрудничестве. Мы разошлись понуро, избегая смотреть друг на друга.

Так началось мое хождение по мукам. Мне было совестно уже просить помощи у дядьки Рангела, в других местах меня встречали с каменными лицами. «У вас стаж есть? — спрашивали и пожимали плечами. — Нам нужен опытный человек». Я усердно кивал в ответ, быстро соглашаясь. Шел по улицам и проклинал заколдованный круг: чтобы набрать трудовой стаж, когда-то нужно начать работать, но начать невозможно, так как нет стажа. Я корил себя за робость, с какой переступал пороги, за свое интеллигентское нытье: «Если есть какая-нибудь возможность, я буду вам очень признателен…». Глупости, конечно. Все смотрели на меня как на ископаемое. И мой «второй курс философского факультета» сразу же сбивал их, настраивал агрессивно: зачем им нужна философия, когда у них и среднего-то образования наверное не было. Ученость в те годы особым почетом не пользовалась; ценились железные практики, люди похожие на обтесанные камни: куда их не положь, везде впору. Часто мне приходилось слышать за своей спиной: «Здоровый мужик и философия… Чего только не увидишь!»

К началу августа я уже совсем отчаялся. Бродил как прибитый по выжженным солнцем улицам, курил. Из-за низкокачественного табака в душе моей было горько. Утром просыпался затемно и гадал куда мне податься и каким оптимистическим враньем успокоить отца.

Помню: присел я на парапет за Художественной галереей, совсем уже на зная в какую дверь постучаться и что делать дальше. В кармане позвякивали последние стотинки, ровно на одну венскую булочку, никаких гонораров не ожидалось, и взаймы взять было не у кого: друзья мои благоденствовали, разъехавшись кто на море, кто в провинцию. Закурил: никотин хоть немного, но успокаивал. Я знал, что через минуту выброшу окурок и опять побреду по городу. Ничего другого мне не оставалось. На улицах все-таки можно было встретить кого-нибудь из знакомых, увидеть подходящее объявление. Накануне я ходил в Святейший синод. Кто-то сказал мне, что там требуются молодые энергичные люди