Лилия Беляева - "Новый русский" и американка

Когда же мы, наконец, слились в экстазе, я вдруг ощутила усложненно-своеобразный запах этого русского, разворошенного моей кипучей, бьющей, как всегда, через край энергией, — он пах весьма оригинально: вроде бы можжевельником, растоптанным на мокрой кладбищенской дорожке, а отчасти раздавленной и немножко кисленькой вишней, но где-то внутри этих основных запахов витал ещё аромат довольно породистой лошади, только что победившей в забеге. И я с наслаждением истинной гурманки вдыхала в себя все эти сложно переплетенные ароматы, и моя голова кружилась, кружилась, хотя тело, естественно, ничуть не уступало в эти моменты его надежно работающему телу ни в напоре, ни по части синхронизации.

И я вдруг обнаружила, к собственному удовольствию, слушая отдельные мурлыкания и кряхтения этого шустренького, самоотверженного в деле русского, что он только со мной, американкой, познал подлинные, обжигающие, завораживающие радости и причудливые всполохи секса. Иначе, думаю, он бы не мурлыкал и не кряхтел так продолжительно и самозабвенно.

Однако едва мы оба одинаково стойко и неудержимо мятежно сотряслись в могучем, гулком оргазме и я оправила на себе свое изрядно помятое белое платьице, как он вытащил из кармана серых брюк, брошенных прямо у порога, бело-бордовую пачку сигарет, щелкнул зажигалкой, закурил — и ни слова. Словно меня здесь с ним и не было.

Это было невероятно! Это было исключительно оскорбительно для меня! Со мной ещё никто, ни разу в жизни не позволил себе так обращаться, ни один из более чем сотни «опробованных» и отставленных! А этот! Да кто он такой, в конце концов? И я заставила себя не спешить с уходом — небрежно, свысока оглядела его унылую фигуру, сидящую на постели с сигаретой в руках, какую-то посиневшую картофелину — остаток еды на тарелке, стеклянную пепельницу, доверху набитую вонючими окурками, серо-зеленый переливчатый галстук, болтающийся на створке полуотворенного шкафа, темно-коричневые туфли с засунутыми внутрь комками синих носков…

— Ол райт! — сказала я с усмешкой и взялась за дверь, чтобы выйти.

Но тут он спохватился, бросился к шкафу, приговаривая какое-то русское слово, вероятно, обозначавшее — «сейчас, сейчас…» Мне стало любопытно, я подождала. Наконец он обнаружил, что искал. Бутылка коньяка!

И как же мы с ним напились! Пол каюты поехал у меня в одну сторону, а потолок — в другую. Он включил какую-то громкую ритмичную музыку и попытался подхватить меня для танца. Хохоча, мы рухнули на постель и сделали ещё один, на этот раз маленький, секс. Не знаю как, но я, заинтригованная, все-таки вызнала у него, почему он в первый раз так грубо поступил со мной — сел, закурил и — ни слова. И каким-то образом, собрав вместе тройку английских слов, он объяснил мне, что — думал, курил и думал, кто я такая есть — американка или англичанка.

Я так и не поняла, какое это имело для него значение. Да ведь он и сам не понял, потому что, как я наконец догадалась, с самого начала был крепко пьян.

— О! — сказала я самой себе. — О! Если он в экстремально пьяном виде способен совершать чудеса в сексуальных поединках, то как бы он выглядел, будучи абсолютно трезвым? Это, видимо, нечто…

Но что-то воистину рыцарское все-таки было в этом пьяном русском Иване — он взялся довести меня до моего номера, и мы кое-как, но проделали эту довольно сложную процедуру. Я поцеловала под конец его надбровную дугу, от которой на меня внезапно повеяло пронзительной сексапильностью, и закрыла за собой дверь. И в чем была — рухнула на постель. Я чувствовала себя как в кино — русской пьяной бабой. И вот тогда-то впервые и зародилась во мне мысль — описать все свои похождения и стать таким образом знаменитой. Уверена, не много найдется американок, которые сполна испытали ощущения пьяной русской бабы, которую только что трахал пьяный русский Иван. Не правда ли?

…Я уснула, представьте себе, с улыбкой на устах. В платье, помятом и испачканном. Впервые в жизни.

Но когда проснулась — огорчилась, что это мое любимое, легчайшее, прозрачное платье так пострадало, и я расплакалась. И только спустя минут пять догадалась, почему плачу так горько и неостановимо. А плакала я от обиды, от горькой обиды на высокого русского блондина, который оказался таким хамом и не оценил меня, не придал никакого значения ни моей американской выдающейся внешности, ни даже тому, что за мной стоит великая Америка и весь её могучий военный потенциал.

Вот тут я и раскричалась, не в силах сдержать обуревавших меня чувств:

— Негодяй! Дерьмо! Импотент ползучий! Чтоб ты сдох! Чтоб у тебя сейчас же отвалился твой поганый, бездарный, отвратный, так и лезущий в глаза член! Плевала я на тебя! Плевала! Я знала такие… такие… такие… фаллосы… Чтоб ты знал! Ну кто, кто ты такой, чтоб пренебречь мной? С абсолютно грязными пятками и криминальным прошлым? Ненавижу сами слова «новый русский»! Ненавижу и презираю!

Это меня немного успокоило. Да и ноги разболелись — я же ведь не только кричала, но и топала как-то невольно.

Топала, топала, а потом вздохнула, пошла приняла душ, попшикала на свое посвежевшее тельце дезодорантами и духами, закуталась в прелестный розово-жемчужный пеньюар, изысканно отороченный кружевами, всякого рода бантиками; и почему-то с большим удовольствием своими ногтями вгрызлась в его заповедную, душистую, возбуждающую мякоть. И все равно недоумение и так и сяк терзало мою беспокойную, неуемную душу: «Ну почему, почему этот высокий, прелестно загорелый «новый русский» отверг меня, да ещё так дерзко и грубо? Как же мне жить дальше с таким вот гнусным настроением? С неожиданным чувством ущербности? С кровавой раной в сердце?»

Вообще-то я не курю, так, иногда балуюсь для вида. Не хочу портить цвет лица. Но в эту отчаянную, горькую минуту мне очень захотелось сигарету. И я в своем чудесном пеньюаре, непосредственная, как всякая красавица, вышла в коридор и стала ждать, кто пройдет, чтобы попросить сигарету, как когда-то в студенческие годы.

Минуты через две в конце коридора показалась мужская фигура, высокая, худощавая, даже издали чем-то привлекательная. Вблизи же я увидела седоватого господина лет пятидесяти со щеточкой усов под крупным выгорбленным носом, с лысой как шар головой и сказала:

— Будьте столь любезны, мне нужна сигарета…

Но он не мог промолвить ни полсловечка. Онемел, абсолютно онемел, уставившись на мое будто бы упрятанное в ткань восхитительное тело. И я его вполне поняла. Ну как можно пройти мимо женщины, у которой сквозь жемчужные переливы розоватого шелка сияют её тугие, крупные, сочные, как спелые груши, грудки? И веселым, смелым глазком глядит сладкий славный пупочек? И искрится мягчайшая шерстка там, там, в самом райском закуточке?

Как мы очутились в постели — не знаю. Но все, все было восхитительно. Он очень долго, умело оглаживал мои предплечья, лопатки, локти, сосочки, предварительно со знанием дела облив их медом (как ни странно, мед оказался в его кармане), а потом пробежался пальцами рук и ног по моему задику, передику, сексапильной ложбинке между бровями, эротическому третьему сверху позвонку, и я сомлела окончательно, признав его полное превосходство над собой, столь необходимое каждой женщине в подобных ситуациях.

— О чудо! О прелесть моя! О рай земной! — произнес он по-английски и добавил несколько слов ещё на каком-то языке.

Я, естественно, полюбопытствовала, что он сказал, кто по национальности.

К моему восторгу, он оказался представителем очень маленькой народности, проживающей на севере Турции, — курдом. И этот курд, представьте себе, как вытащил для боя свое мужское оружие — так я и лишилась дара речи. Ну никак не могла понять, откуда у столь худого, весьма пожилого человека такое сокровище, похожее на аравийскую дыню? И когда он применил этот плод на практике — я ещё более зауважала себя за сообразительность. Надо же мне было в удачнейший момент оказаться в коридоре и выловить такой необыкновенный экземпляр!

— Сколько вам лет? — спросила я в процессе очень, ну очень длительного сексуального контакта, слегка задыхаясь от усилий, экстаза и абсолютной раскрепощенности.

Он улыбнулся, пощекотал мой дивный носик щеточкой своих усов и признался:

— Шестьдесят семь.

Я так и ахнула в порыве приятного удивления и тотчас же, для полноты ощущений, потрогала его добротное мужское достоинство и даже попыталась помять его, но это мне не удалось. И в восторге от такого изумительного партнера я тотчас захотела быть полезной. Со мной это бывает. Почему-то хочется как-то по-особому, чисто по-женски отблагодарить того, кто мне доставил истинное наслаждение. Я нежно провела своей бархатной, божественной коленкой по его лысой, кроткой голове и сказала:

— Тебя, конечно, очень удручает эта голая поверхность?

— В какой-то степени да, — сознался он, сексуально пощипывая мое предплечье.