Стеклянный дом - Сара Пекканен

фермерские дома, заправочные станции, кукурузные поля и тыквенные грядки. Я едва замечаю красоту окружающей природы, потому что сосредоточена на всевозможных сценариях: добавляю и убираю разные элементы, меняю переменные.

Роуз и так находится под сильным стрессом. Она перестала ходить в школу. Ее родители ссорятся. Домашняя обстановка очень напряженная. Но когда я подготовлю свой отчет, Роуз столкнется с беспрецедентным для нее стрессом и хаосом. Ей придется жить на два новых дома, она не будет видеться со своими родителями и бабушкой как прежде, не говоря о любимых лошадях. Вся ее жизнь перевернется с ног на голову.

Если я состряпаю поддельный отчет с целью поиграть у Роуз на нервах и сделаю так, что она его прочтет, это выбьет ее из колеи.

Сэм сказал, что именно мне делать, и теперь я знаю, как это осуществить. Мои отчеты могут составлять от десяти до сорока страниц в зависимости от сложности дела. Я всегда начинаю с текущей ситуации касательно опеки, затем подробно описываю свои наблюдения за состоянием здоровья ребенка и условиями обучения в школе и в итоге даю рекомендации.

В отчете я использую и юридические термины, но основная его часть обычно написана простым и понятным языком. Моя роль в судебном процессе становится ясной, когда я представляю отчет. В нем я выражаю непредвзятое мнение о том, насколько надежным, любящим и дееспособным является каждый из родителей, и детально описываю события и разговоры, имеющие отношение к делу. Другими словами, я составляю заключение по родителям. И для этого требуется большая смелость.

По пути начинаю мысленно делать наброски: «Я уверена в том… лучше всего для ребенка… немедленное возвращение в обычную школу… увеличение часов терапии до четырех раз в неделю… полную опеку следует назначить…»

Скорее всего, я не увижу Баркли в течение одного-двух дней, поскольку взрослые члены семьи чем-то отравились. У меня есть время, чтобы хорошо подготовиться.

Я проезжаю мимо небольшого овощного ларька и резко притормаживаю, поднимая фонтан коричневой грязи. Разглядываю корзины с осенними фруктами и овощами и выбираю кочаны брокколи, хрустящие яблоки и сочные листья салата латук. Еще беру банку янтарного меда – наверняка Чарльз с удовольствием полакомится им за послеобеденным чаем. Иду к хозяйке ларька, чтобы расплатиться, замечаю ведра с цветами. Петунии и розы, круглолицые подсолнухи с золотыми лепестками и композиции изысканных розовых и оранжевых лилий… Я вытаскиваю из ведра букет оранжевых лилий.

– Хороший выбор, – одобряет женщина, пробивая чек. – Это мои любимые цветы.

– Мне говорили, что они расцветают в сложных условиях.

Она кивает, оборачивая стебли в бумагу:

– Они могут выдержать жару, холод, им не нужно много воды для роста… Может, поэтому они мне так сильно нравятся.

Оплачиваю покупки, возвращаюсь к машине и аккуратно кладу лилии на пассажирское сиденье.

Я вручу их сегодня Чарльзу вместе с сумкой фермерских продуктов. Даже не помню, говорила ли ему хоть раз, насколько важно для меня было то, что он пришел с букетом лилий ко мне на выпускной.

К тому времени я работала на Чарльза всего пару недель – едва освободившись от школьных занятий, бежала в офис, чтобы секретарша меня обучала. Настрой у меня был самый решительный, ведь должность, помимо хорошего оклада, предполагала покрытие медицинской страховки, а также оплачиваемые больничные и двухнедельный отпуск. Я знала, что никто другой не предложит старшекласснику такие бонусы и зарплату, и не хотела лишиться этой работы. Чарльзу приходилось практически выталкивать меня из офиса по вечерам; надеясь стать незаменимой, я постоянно придумывала себе небольшие задачи, например сканирование файлов и загрузка их на компьютер, чтобы Чарльз мог быстрее находить старые дела. Я даже починила окно напротив его стола: шпингалет вечно заедало, так что пришлось брать мастер-класс у школьного учителя труда. Я отыскала пособие по слепой печати и получила разрешение преподавателя из читального зала тренироваться на библиотечных компьютерах. Это была самая крутая кривая обучения в моей жизни. К тому времени, как я надела блестящее синее платье и шапочку выпускника, я печатала сорок два слова в минуту.

В день вручения дипломов мой дядя находился в отъезде, а что касается тетки, то я была уверена, что она не придет на церемонию. Впрочем, мне этого и не хотелось: я давно утратила надежду, что она когда-нибудь смягчится или вдруг полюбит меня. К тому времени между нами была сильная неприязнь.

Выпускников вызывали на сцену в алфавитном порядке, и прежде, чем с нее сошел последний ученик, чья фамилии начиналась на букву А, стало понятно, что самая мощная поддержка – у ребят из больших семей. Когда сияющие от радости старшеклассники жали руку директору и получали дипломы, в зале поднимался шум и раздавались бурные аплодисменты.

Но вот наступила моя очередь, и я вышла на сцену под жидкие вежливые хлопки. Никто не скандировал мое имя, не вспыхивали десятки камер, нацеленных на меня… Я потянулась за своим дипломом, и внезапно кто-то ободряюще выкрикнул мое имя, нарушив тишину. Я вздрогнула и повернулась к зрителям.

Какой-то мужчина в четвертом ряду аплодировал стоя. Мое лицо расплылось в широкой улыбке: я узнала Чарльза. Он понял, что я его заметила, и стал хлопать еще громче. Я видела, как люди оборачиваются на этого высокого утонченного мужчину в темном костюме и белоснежной рубашке.

Он ждал меня на улице – в руках огромный букет оранжевых лилий. На карточке, вложенной в букет, Чарльз написал, что они очень стойкие и зацветают, несмотря ни на что.

Эти цветы напоминают мне тебя, Стелла.

– Помню тот день, как будто это было вчера, – говорит Чарльз, наполняя мой бокал.

Он действует умело, не пролив ни капли вина из бутылки.

Чарльз сидит в своем привычном каминном кресле, я – на диване. На журнальном столике стоит поднос с оливками, хумусом и питой. Я нарезала к столу немного брокколи, которую привезла с собой. Чарльз откупорил каберне-совиньон «Силвер гост» – одно из своих любимых вин. Я вдыхаю его аромат, прежде чем сделать глоток, но не могу уловить заявленные нотки ежевики и фиалок. Тем не менее вкус восхитительный, вино согревает горло, и в груди тоже становится тепло.

– Почему ты пришел на мой выпускной?

Не верю, что мне потребовалось двадцать лет, чтобы задать этот вопрос. Но в пору взросления моя вера в людей была настолько подорвана, что доброта Чарльза воспринималась как нечто непрочное, словно мыльный пузырь, готовый в любой момент лопнуть, не оставив и следа.

Чарльз ставит бокал, разворачивается ко мне и слегка наклоняется вперед, упирая локти