Тайна против всех - Татьяна Викторовна Полякова

– Да, – легко признался он.

– Почему Платон Артемьевич?

– В школе меня называли Петька Маковка. Маковка… крупица. Среди участников эксперимента я и так был самым младшим, хотелось придать себе солидности, – усмехнулся он. – Представиться иначе.

– И ты обратился к символике греческих имен?

– Вышло неплохо, правда?

– Настолько, что ты решил вспомнить былой псевдоним, когда стал искать девушек, горящих идеями о сверхчеловеке и адаптации?

– Мне он нравится, – с ноткой обиды, словно ребенок, ответил Петька Маковка.

Субботкин потер глаза – было видно, как он утомлен, но старался не показывать виду. Он поднялся и сообщил:

– Принесу нам кофе.

Когда дверь за ним закрылась, я придвинула стул так, чтобы оказаться прямо напротив Макова.

– Я хочу узнать больше о коалиции, – попросила спокойно.

– Зачем?

– Их идеи я повторять не намерена…

– Еще бы! – перебил он. – Ты же ощутила их сполна на собственной шкуре, разве нет?

Я не ответила, а он не торопился продолжить.

– Я ничего о ней не знаю, – призналась я.

– Конечно, подопытные и не должны знать суть эксперимента.

Пришлось молча проглотить это обидное слово.

– Ты, наверное, представляешь себе тайный орден, подполье, секту. Все начиналось гораздо скромнее. Кружок при аграрном университете, несколько преподавателей и студентов. Они собирались по вечерам в лаборатории, обсуждали, почему человек – единственный вид, который не умеет приспосабливаться так, как делают это остальные. Растения приспосабливаются к свету, звери – к холоду, а человек ломается. Они хотели понять, почему.

Он на мгновение замолчал, глядя через мое плечо, будто видел прошлое сквозь стену.

– Они верили, что устойчивость можно воспитать, что биология и психика – одно целое и если изменить реакцию тела, изменится сознание. Это звучало как философия, но этого вскоре стало им мало, все переросло в грандиозный план, который предстояло реализовать на практике. Они называли это адаптивными модулями, у каждого из которых свой подход, своя задача.

Я прекрасно понимала, о чем он говорил. Каждого из тех, кто в итоге оказался в детском доме, подвергали неким испытаниям на прочность ума, чувств или тела, а иногда и того, и другого, и третьего.

– У каждого модуля был свой подход. Кто-то работал с болью, кто-то с лишением, кто-то с информацией. Словом, нужно было проверить, как среда может переписать человека.

Он тихо усмехнулся.

– Воспитание в контролируемых условиях, вот что это собой представляло. Они хотели вырастить поколение, способное выжить в любой среде – воде, лесу, информационном хаосе, социальной изоляции. Пусть не сверхчеловека, но людей, устойчивых к страхам, к сомнениям.

– А потом? – тихо спросила я.

– Потом начались ошибки.

– Вроде трагедии с Эльвирой?

– Когда работаешь с живым, ошибки всегда приходят первыми. Одного ребенка посадили под землю, в подвал для наблюдения, другому полностью ограничили связь с внешним миром, чтобы проверить пределы психики.

«Кто-то жил в лесу, а кто-то и вовсе постоянно менял место жительства», – продолжила я мысленно.

– Кое-какими семьями в итоге заинтересовались органы опеки, тем детям повезло – их изъяли. Кажется, всего двоих. Родители убеждали себя, что жертвы неизбежны, и продолжали верить в идею.

Он поднял глаза.

– Куда определили детей, тех, что забрали от родителей?

– Не в Иванчиково, разумеется. Его тогда не существовало. Нет, село, конечно, было, и усадьба была, а вот детский дом появился тогда, когда участники поняли, что эксперимент может пойти не по плану, им надлежало позаботиться о том, куда денутся дети в случае чего…

Я замерла.

– Тех, кто являлся носителями модуля, нельзя было потерять. Если ребенка невозможно было вернуть в семью или родитель отходил в мир иной буквально или съезжал с катушек, следовало позаботиться об укромном месте для вас. Слишком много лишних глаз, слишком много вопросов. Поэтому придумали новую форму наблюдения – детский дом. Официально – интернат для детей с особыми образовательными потребностями, без уточнения, какими. На деле – продолжение эксперимента, только без лабораторных халатов и родителей.

– Вы хотите сказать, что… за нами продолжали следить?

– Конечно. Только не так открыто, как раньше. Никаких протоколов, никаких отчетов, лишь наблюдение – как поведет себя поколение, выращенное по их принципам.

Я заметила, что мои пальцы задрожали, и убрала руки под стол.

– И кто этим занимался?

Он усмехнулся.

– Те, кто остался жив. Кто-то стал преподавателем, кто-то – чиновником, некоторые – преступниками, а иные и вовсе выбирали особый путь, полностью посвящая себя воспитанию сверхчеловека.

Слушать все это было странно, будто речь шла не обо мне, не об отце, не о моих давних друзьях.

– Все сделали вид, что проект закрыт, но его просто перевели в тихий режим. Вам дали воспитателей, не знавших, кто вы, но наблюдатели были. Всегда.

Вера Кузьминична? Константин? Ланс? Физрук? Лица старых знакомых крутились в памяти, словно калейдоскоп.

– Вы думали, что детдом – случайность. Нет, Таня. Это была последняя фаза. Фаза наблюдения.

Тишина повисла на секунду, густая, как воздух перед грозой.

– А зачем? – спросила я тихо.

– Ради проверки гипотезы. Им нужно было понять, как вырастает человек, который не знает, что был частью эксперимента. Как ведут себя память, чувства, рефлексы.

Он посмотрел прямо на меня, и в голосе впервые дрогнуло что-то человеческое:

– Вы были не просто подопытные, вы представляли собой доказательство теорий, выдвинутых для эксперимента. Подтверждение того, что даже из искусственно созданных условий может вырасти настоящая жизнь. Только не все этого дождались. Кого-то из участников коалиции убили, кто-то покончил с собой, некоторые бесследно исчезли или по-настоящему сошли с ума. А вы остались. Адаптировались, если хочешь.

– И значит, в каком-то смысле эксперимент удался? – невесело усмехнулась я.

В кабинет вернулся Субботкин, поставил передо мной кружку и опустился на стул рядом.

– На чем мы остановились? – деловито произнес он. – Или вы.

Мы с Маковым молчали, думая каждый о своем.

– Из коалиции ведь можно было выйти, – наконец произнесла я. – Как ты.

– Ага, и прийти к вот такому плачевному финалу, – подключился Субботкин. – Три девушки убиты. За что? За идею, черт возьми? За любопытство? Ты сам потерял дочь, неужели не чувствуешь ни капли сострадания к их родным?

Нет, он не чувствовал, он ощущал близость к великой цели, которой мы его в последний момент лишили.

– Если бы сегодня появился четвертый труп, ты бы не остановился, верно? Скольких еще ты планировал убить? Кому ты мстишь, черт возьми? Коалиции, ее участникам? Так найди их, разберись, докажи, что они не правы, на равных, а не взяв под прицел школьниц. Семнадцать-восемнадцать лет… Дети! – негодовал Субботкин.

– Участники коалиции сами себя наказали, – спокойно ответил он. – Выбрав свой путь. Я предпочел другой.

– Что ты имеешь в