Эпидемия D - Джереми Бейтс

Глава 41. Гроза

Спать я не мог. Салли была права. Незачем мне было на это смотреть. Помощник шерифа – то, что от него осталось, – накрепко врезался мне в память, и я подозревал, что теперь мне от этой картинки уже никогда не избавиться и не уснуть.

Кроме всего прочего, затишью пришел конец, и в небе прямо над нами начался концерт хеви-метал-группы. Ветер завывал истеричным фальцетом, а хлопающие ветки и шелестящие листья выступали на подпевках. Дождь отбивал дробный ритм на крыше фургона, космическим контрабасом громыхал гром. Молнии стробоскопом подсвечивали черные грозовые тучи изнутри, выхватывая из темноты бледно-лиловые и голубые космы. Иззубренные золотые вилы ослепительно вспыхивали, оставляя следы на сетчатке.

Хомяк оставался безразличен к рок-н-ролльному шоу, которое закатывала природа. Он лежал в отключке на животе и громко храпел себе в руки, сложенные под головой. Салли бодрствовала. Чуть раньше она придвинулась ко мне и взяла мои руки в свои. Казалось бы, простой жест, но тогда он значил для меня больше всего на свете. Ведь мы в этом – что бы это ни было – вместе, и выбираться будем тоже вместе. Выберемся – в этом я не сомневался.

Почти не сомневался.

Она положила голову на мое плечо, ее волосы щекотали мне ноздри. Наверное, подумал я, просто хочет отдохнуть – хотя вряд ли такое возможно, – и приобнял ее за плечо. Она приткнулась ко мне еще ближе. Но, кажется, ей было неудобно, и она прилегла, положив голову мне на колени.

Посмотрела на меня.

– Ты не против?

То ли она эти слова произнесла, то ли просто обозначила – пулеметные очереди дождя перекрывали все другие звуки.

Я кивнул, и она прикрыла глаза. Скоро по ее дыханию я понял: заснула. Я молча смотрел на нее, восхищался ее красотой и обещал себе защитить ее от всех напастей.

Но вдруг понял: что я могу, жалкий мальчишка? Какие у меня шансы против стаи оборотней? Даже папиного пистолета нет. Будь я старше, крупнее, сильнее… да и то, что бы это изменило? Помощник шерифа вон какой был здоровяк, а что толку?

Я стиснул зубы и стал смотреть сквозь перекладины боковины фургона, которую мы не укрыли занавесью.

Гроза терзала черную ночь, взвихряла пахнувший озоном холодный воздух. Тонюсенькие ледяные капли дождя шлепались на деревянный настил у края клетки и собирались в крошечные мерцающие озерца. Вспыхнула молния и озарила все небо белым светом, показывая весь свой первозданный гнев. Следом громыхнул гром, будто небо треснуло пополам. Я вздрогнул и крепче сжал Салли. Следующая вспышка молнии была не менее яркой и всепоглощающей, и в затопившем все белом свете я вдруг увидел на земле какое-то движение, что-то метнулось между деревьями.

Тьма уже вернулась, накинув на лес темный плащ.

Но я знал, что именно я видел.

Все мое нутро пронзил жаркий страх. Я сидел не шевелясь, боясь даже мигнуть.

Следующие молния и гром – Армагеддон света и звука – ударили одновременно.

Среди деревьев, чуть ближе, чем десять секунд назад, когда я увидел его впервые, стоял оборотень. И на сей раз, когда молния с шипением погасла, я не потерял его в темноте.

Несколько секунд он стоял неподвижно и смотрел прямо на меня. Потом направился к фургону, двигаясь на двух ногах, как человек, и на какую-то наивную секунду мелькнула надежда, что это и есть человек. Но, конечно же, я просто дурил себе голову. Все стало ясно еще до того, как он приблизился ко мне и я увидел его налитые кровью злобные глаза.

Снова молния, снова гром. Мы были в эпицентре грозы. Но сейчас эта гроза была словно в другом измерении.

Оборотень оказался голой женщиной. Подходя ближе, она принюхалась, повернула голову в одну сторону, потом в другую, движения порывистые, как у ящерицы. У фургона она остановилась. Красные, будто подсвеченные изнутри глаза оглядели Хомяка, потом Салли и остановились на мне. Казалось, эта мерзость могла вылезти из задницы самого Сатаны. Лицо как у гаргульи, не человеческое, но и не звериное, нечто среднее, одновременно знакомое и незнакомое – жутче смеси не придумаешь. Тело мускулистое, но истощенное, будто ожило сбитое на дороге животное, с прилипшими к пепельно-серой коже клочьями свалявшегося меха.

Хотелось кричать, бежать и плакать, но мне, пригвожденному к месту пещерным ужасом, хватало сил только смотреть.

Потом, в еле заметную долю секунды в глазах этого демонического существа, где-то в глубине, я увидел бурю враждующих чувств: с одной стороны, отчаяние и ненависть, с другой – тоска и печаль.

Но уже через мгновение в этих глазах остался только неистребимый голод.

Женщина-оборотень вцепилась в перекладины фургона, тихо звякнув когтями по железу. Она подалась ближе, уплощенные волчьи ноздри втянули воздух, грива влажных и спутанных черных волос упала на плечи. Прорези ноздрей с хлюпаньем исторгли из себя струю теплого воздуха. Губы приподнялись над деснами, рот чуть раскрылся, обнажив четыре клыка, вдвое длиннее остальных зубов. Из горла вырвался утробный звук, какой-то шипящий рык, и по всему моему телу побежали мурашки.

Я не мог ни шевельнуться, ни перевести дух, ни думать. Я оказался в середине страшного сна, от которого не пробудиться, лицом к лицу с чем-то немыслимым, чего не выдумает самое порочное воображение.

Резко фыркнув напоследок, цыганка ускакала в ночь.

– Откуда ты знаешь, что это была она? – с волнением спросил Хомяк.

– Татуировку увидел на кисти.

– Какую татуировку? – спросила Салли.

– Красную. Мы с Хомяком видели, когда она приходила ко мне домой.

– И она не пробовала до тебя добраться? – спросил Хомяк.

Я покачал головой.

– Наверное, знала, что не получится, – предположил Хомяк. – Ведь это она нас сюда запихнула. Лучше всех знает, что внутрь ей не попасть.

– Может, и так.

– Чувак, ты сам сказал, что вид у нее такой, будто вылезла из задницы дьявола! Значит, хотела тебя зацапать.

– Понимаешь… вроде до меня ей не было дела. Не знаю, как еще объяснить.

– Что же ты нас не разбудил? – спросила Салли.

Я и сам задавал себе этот вопрос; наверное, просто не было времени. Вроде бы все было как в замедленной съемке, но длилось это не больше пяти-шести секунд.

– А ты хотела бы, чтобы я вас разбудил?

– Не знаю. – Она нахмурилась. – Наверное, нет. Оборотень – не самое приятное, что можно увидеть, когда просыпаешься.

– А я бы хотел это чудище увидеть, – заметил Хомяк. – А попробуй оно шалить, я бы шваркнул его другим ботинком.

Салли наморщила