Линда Ла Плант - Красная Орхидея

— Ладно, я передам все это шефу. Спасибо за звонок.

Анна положила трубку и разобрала записи. Затем позвонила в номер Ленгтона, но ее вызов перенаправили в службу секретарей-телефонисток. Она попыталась позвонить ему на мобильный, но тот был выключен. Тогда она позвонила в отель «Четыре сезона» профессору Марш и оставила сообщение для Ленгтона с просьбой срочно ей перезвонить. Было уже половина двенадцатого. Анна предположила — и не ошиблась, — что он еще ужинает.

Еще три четверти часа Анна прослонялась по номеру, затем легла в постель. И от неожиданности чуть не слетела с кровати, когда раздался стук в дверь. Она поспешила открыть.

— Ну и в чем срочность? — спросил Ленгтон, привалившись к дверному косяку. По одному взгляду на шефа стало ясно, что он изрядно навеселе.

— Льюис пытался с тобой связаться, но у тебя выключен мобильник.

Ленгтон выругался и пошарил в кармане в поисках телефона, бормоча, что выключил его, когда отправлялся на ужин. Он уселся на ее постель и, сосредоточенно сдвинув брови, проверил текстовые сообщения.

— И что он хотел?

— Они записали телефонный разговор между Джастин и Эмили Виккенгем и решили донести его до тебя до того, как мы станем допрашивать его бывшую жену.

— И что же там такое важное?

Ленгтон откинулся на ее постель, слушая, как Анна повторяет сообщение Льюиса.

— Эти девочки могли сделать выводы и попытаться набить себе цену. В смысле, они ведь ни разу не упомянули, отец ли или кто другой делал аборт.

Ленгтон зевнул, глядя в потолок, затем приподнялся на локте:

— Завтра, прежде чем уйти, вернемся к этому. Если по данному факту заводились дела — даже если они были потом отозваны, — где-то у кого-то должно быть это зафиксировано.

— Боже…

— Что — боже? — уставился он на Анну.

— В деле Черной Орхидеи подозреваемый в прошлом привлекался к суду: дочь обвиняла его в приставаниях и в попытке изнасилования.

Ленгтон сел:

— Да, и, если мне не изменяет память, когда допрашивали его жену, та за него вступилась. Сколько лет было его дочери?

— Двенадцать, когда он ее домогался и пытался изнасиловать, но суд не начинался до тех пор, пока ей не исполнилось пятнадцать.

Ленгтон пригладил волосы:

— И каков итог? Я что-то подзабыл.

— Заявления были признаны необоснованными. Они объявили, что их дочь страдала галлюцинациями, и дело было закрыто.

Ленгтон искоса глянул на нее и снова зевнул:

— Ты просто кладезь информации, Тревис.

— Хочешь кофе, или чаю, или чего-то еще?

— Нет. Отправлюсь спать. Ты поела?

— Да, спасибо.

— Я тебя разбудил?

— Если честно, то да.

— Прости.

— Я подумала, может, ты захочешь позвонить в оперативный штаб? Там были обеспокоены тем, что не смогли с тобой связаться.

— Ты им сказала, с кем я был?

— Я лишь сказала, что ты, возможно, пошел поужинать.

— Очень любезно. Спасибо тебе, Тревис.

Она поколебалась:

— Ты не возражаешь, если я кое-что тебе скажу?

— А я когда-то возражал?

— Мне кажется, ты слишком много пьешь.

— Что?

— Я говорю, мне кажется, ты слишком много пьешь.

— Бог ты мой, я только что с ужина!

— Я не имею в виду сейчас. От тебя частенько разит по утрам. Если тебе нужна помощь, так обратись к врачу.

— Слишком много пьешь… — повторил он сипло.

— Возможно, мне и не подобает тебе что-либо говорить, но все же я с тобой работаю и всегда способна определить, когда ты заложил за воротник, а когда нет.

— Это не твое дело.

— Послушай, я понимаю, тебя, должно быть, раздражает, что я вообще касаюсь этой темы, но я делаю это потому, что ты меня действительно тревожишь и мне это небезразлично.

— Я высоко ценю твою заботу, Тревис, — выдохнул он с сарказмом, выходя из номера.

— Ты собираешься обсудить записанный разговор?

— Нет, я устал. Спокойной ночи.

Он закрыл за собой дверь очень тихо, что было так несвойственно ему.

Анна вздохнула и снова забралась в постель. Возможно, ей и не следовало что-либо ему говорить, но они были своими людьми. Хотя и недостаточно близкими.

День двадцать шестой

На следующее утро Анна снова заказала еду в номер. Она мучилась вопросом, не надо ли ей разбудить звонком Ленгтона, однако выяснилось, что в этом нет необходимости: он сам ей позвонил, чтобы предупредить, что в девять будет в вестибюле. Хотя он не упоминал о том, что она сказала ему накануне, голос его звучал холодно и отчужденно. Облачившись в один из лучших своих костюмов и в кремовую шелковую блузку, Тревис спустилась вниз и обнаружила, что Ленгтон уже там.

— Я уже ей позвонил, и она нас ждет. Говорят, это в десяти минутах езды.

На нем были костюм в полоску и белая рубашка с расстегнутым воротничком.

— Что? — поймал он ее взгляд.

— Ничего. Выглядишь хорошо выспавшимся.

— Это точно, спасибо. А ты?

— Мне понадобилось время, чтобы отключиться. Беспокоилась, какие шишки на меня посыплются из-за вчерашнего моего выступления.

— Тревис, я оценил твою заботу. Возможно, ты права: в последнее время я много принимал на грудь. Забудем, ладно?

Она кивнула:

— Ты позавтракал?

— Нет. Давай выпьем кофе. Тут делают хороший капучино.

Они зашли в один из баров при отеле. Ленгтон съел круассан и выпил кофе, не перекинувшись с Анной ни словом, поскольку постоянно просматривал эсэмэски, никак не реагируя на их содержание. Наконец пора было отправляться.

Квартал на Виа Спига, где обосновалась Доминика Виккенгем, оказался модным и престижным. Вестибюль дома был выполнен в виде оранжереи — весь стеклянный, с изобилием растений. Консьерж проводил их к сияющим позолотой лифтам, которые поднимали посетителей к квартирам в пентхаусе. На четвертом этаже двери лифта разъехались, открыв перед ними коридор, весь уставленный растениями и застланный толстым ковром. Оказалось, что квартира С4 на этом этаже единственная, — на большой белой двери с латунными гвоздями на обивке не было номера. Они позвонили в скромный звоночек и подождали. Довольно скоро дверь открыла пожилая горничная, в черном платье и маленьком белом фартучке. Ленгтон показал ей удостоверение — она улыбнулась и кивнула, жестом предложив им пройти в прихожую.

В передней было пусто, если не считать выставки орхидей на столе со стеклянной столешницей. Их провели к белым двустворчатым дверям, которые как раз открыла Доминика Виккенгем. Это была хорошо сохранившаяся женщина лет сорока пяти, с завидной фигурой, в серых слаксах, с кашемировым кашне на плечах и в белой шелковой блузке, которая выгодно подчеркивалась ожерельем из сияющего жемчуга. Она была очень загорелая, с мелированными светлыми волосами, в ушах красовались крупные серьги с жемчугом и бриллиантами.

— Пожалуйста, проходите. Желаете чаю или кофе?

— Нет, спасибо, — ответил Ленгтон, затем представил Анну.

На безымянном пальце Доминика носила крупное кольцо с бриллиантом. На запястье был золотой браслет, на котором мерцали золотом и посверкивали бриллиантиками маленькие брелоки.

— Прошу вас, садитесь. Если хотите, есть вода со льдом.

— Спасибо, — отозвался Ленгтон и оглядел огромную, залитую солнцем комнату.

Окна в ней — от пола до потолка — открывали взору великолепную панораму города. На полу лежал толстый бледно-розовый ковер; диван и кресла, равно как диванные подушки, были более темного оттенка. Анна опустилась на мягкий диван — такой большой, что стоило ей откинуться на спинку, как ноги тут же оторвались от пола. Ленгтон устроился в одном из кресел — будучи достаточно высоким, Джеймс не испытывал таких проблем.

— У вас чудесная квартира.

— Благодарю вас. — Доминика Виккенгем села на подлокотник кресла напротив него, выставив серые, в цвет слаксов, туфли на высоких каблуках. И хотя она улыбалась блестящими, напомаженными губами, которые Анна в этом ничуть не сомневалась — были увеличены искусственно, одной ножкой дамочка все же нервно притоптывала. Итак… молвила она низким грудным голосом с явным французским прононсом.

Ленгтон принялся спокойно расспрашивать ее о муже, сказав мимоходом, что явились они сюда, поскольку ведут расследование убийства. Он вынул из портфеля фотографии Луизы Пеннел и Шерон Билкин. Ни ту ни другую Доминика не узнала.

— Похоже, вы напрасно проделали такой путь, — сказала она с извиняющейся улыбкой.

Ленгтон улыбнулся в ответ и показал ей набросок. Взглянув, она рассмеялась и вернула рисунок гостю:

— Очень большое сходство.

— Этот человек подозревается в совершении убийства двух девушек.

— Ох, а я уж подумала, это мой муж.

— Он чрезвычайно похож на подозреваемого. Набросок сделан по показаниям свидетелей, которые видели этого мужчину с обеими жертвами.