Амплуа убийцы. Следствие ведёт Рязанцева - Елена Касаткина

— В театр поеду, поговорю с коллегами Лебедевой.

Хрупкий стан метущейся по сцене танцовщицы, повинуясь трагическим аккордам музыки, изгибался дугой то в одну, то в другую сторону. Балерина взмахивала тонкими руками, стараясь передать внутреннее напряжение и показать ту грань переживаний, зайдя за которую теряешь рассудок.

— Ну что ты всё дёргаешься, Дорофеева, — недовольно покрикивал седовласый и немного грузный мужчина. — Эмоции мне дай. Э-мо-ци-и!

Балерина в последний раз взмахнула руками и шлёпнулась на пол, изящно уложив под себя одну ногу. Позвоночник словно резиновый изогнулся сначала назад, потом вперёд, голова поникла, а руки, описав кривую, упали на прозрачный корсаж юбки.

«Умерла», — сделала вывод Лена. — «Но как-то неубедительно».

— Что ты грохнулась, как подкошенная, — не унимался режиссёр. — Тебя же не подстрелили. Тебе сердце разбили. Ты должна умереть одухотворённо. А, — махнул рукой мужчина, — перерыв двадцать минут.

Измученные привередливостью режиссёра артисты балета поспешно покинули сцену. Валдис Жюлькявичюс (так было написано на афише) достал бутылку минеральной воды и залпом осушил почти всё её содержимое.

Лена вынырнула из своего укромного местечка на последнем ряду и направилась к сцене. Звук шагов поглощала красная ковровая дорожка.

— Здравствуйте! — Лена произнесла это не слишком громко, но от неожиданности режиссёр дёрнулся и выронил незакрытую бутылку. Расплёскивая остатки содержимого, бутылка стремительно покатилась по паркетным доскам театра, оставляя за собой влажный след.

— Это ещё что такое? — тем же грозным тоном, что и минуту назад прогрохотал мужчина. — Вы кто такая и что здесь делаете? — и, не получив ответа, заорал натренированным голосом: — Кто пустил?

— Если вы перестанете кричать, я отвечу на все ваши вопросы, — спокойно произнесла Рязанцева.

Привыкший к повиновению режиссёр опешил от такой наглости и, не зная, как на это реагировать, замолчал.

— Я следователь, моя фамилия Рязанцева, впустила меня заведующая труппой Щербань, а нахожусь я здесь, потому что расследую дело об исчезновении Лебедевой Вероники. Ну что, я на все ваши вопросы ответила?

Жюлькявичус сглотнул слюну и, потеряв на время дар речи, кивнул.

— Вот и хорошо, а теперь я хочу задать вам несколько вопросов и надеюсь, что вы так же подробно и честно на них ответите.

— Да, да, я, конечно же, отвечу на любой вопрос, — сконфужено залепетал коротышка. — Верочка, боже мой… если бы вы знали, какую артистку мы потеряли. И что теперь делать? Всё полетело в тартарары.

— Вы говорите — «потеряли», разве Лебедева умерла? Вы что-то знаете об этом?

— Нет, нет, что вы. Это я так, фигурально выражаясь, — перепугано тараторил режиссёр. Его лоб был покрыт крупными каплями пота, которые стремительно стекали по одутловатому лицу до самого подбородка. Мужчина вынул из кармана смятый носовой платок и принялся усиленно растирать им лицо, задевая при этом маленькие круглые очки, которые обиженно съезжали на кончик носа. Обтерев платком лицо, коротышка поднёс его к картофелеобразному носу, громко высморкался, скомкал платок и запихнул назад в карман. — Для театра это такая потеря, такая потеря. Хоть увольняйся. Кто будет танцевать Жизель? Кто, вообще, будет здесь танцевать?

— А как же Олеся Дорофеева?

— Кто?! Дорофеева?! Не смешите меня. Вы видели, как она танцует?

— Я мало, что смыслю в балете, но на мой дилетантский взгляд танцует она неплохо.

— Вот именно — неплохо. А надо — потрясающе. Понимаете? Ах, да! Сразу видно, что в балете вы не разбираетесь, — высокомерно произнёс Жюлькявичус. Странно, но при такой фамилии, в его речи совершенно отсутствовал акцент, и свойственная жителям Прибалтики медлительность тоже не наблюдалась. Скорее наоборот — он был излишне суетлив. — Лебедева умела передавать эмоции, в совершенстве владела актёрским мастерством. А как тонко она чувствовала характер музыки. Ах, если бы вы видели, как выразительно она танцевала. Чрезвычайно точное воплощение, столько трагизма в сцене сумасшествия, вы бы видели. А теперь что?

— А какие у неё были взаимоотношения с партнёром и другими артистами балета?

— Отношения? Даже не знаю. Обычные, — сразу утратив интерес к разговору, стал растягивать слова режиссёр. Много говорить он мог только о балете и о своей роли в искусстве. Все остальные аспекты актёрской жизни его волновали мало. — А что вас интересует?

— Бытует мнение, что между артистами балета существует своего рода конкуренция, соперничество и даже битва за роли. Это так?

— Наверное, — равнодушно согласился режиссёр.

— Я слышала, что даже стекла битые подсыпают в пуанты?

— Сплетни, — отмахнулся Жюлькявичус. — У Лебедевой нет конкурентов, она лучшая.

— Тогда должны быть завистники… — Лена внимательно вглядывалась в спрятанные за стёклами очков глаза, пытаясь понять действительно режиссёр ничего не знает или просто прикидывается. — Или завистницы.

— Ну завистники у всех есть, даже у меня, — вздёрнув голову, согласился Жюлькявичус, — а к чему вы клоните?

— Меня интересует — не могла ли Лебедева стать жертвой закулисных интриг. Может, кто-то намерено сорвал спектакль.

— Да, да, да, да… — задумчиво произнёс мужчина, — как же я сразу не подумал.

— О чём?

— Спектакль могли сорвать мои завистники. Это же экспериментальная постановка, я полностью изменил концовку, и спектакль должен был произвести фурор. Про это все СМИ трубили уже давно, и билеты были раскуплены моментально. Боже мой, боже мой. Это я ещё хорошо отделался. Ведь такие случаи бывают, вы знаете?

— Нет.

— Могут и кислотой облить. Да. Надо быть осторожней. — Мужчина одной рукой снял очки, другой достал платок, протёр окуляры и снова нацепил очки на нос. Прозрачные стёкла покрылись мутноватыми разводами слизи.

В сумочке завибрировал телефон.

— Извините, мне пора. — Лена достала телефон. Звонил Ревин.

На сцене один за другим стали появляться артисты и с интересом посматривать в сторону Рязанцевой и режиссёра. Лена перехватила жёсткий взгляд Олеси Дорофеевой. Балерина кивнула и отвернулась. Телефон в руке перестал вибрировать, и Лена направилась к выходу.

У каждого человека есть первобытная потребность в тишине, но для горожанина эта особая привилегия почти недоступна. Найти её можно только в заводи рек или высоко в небе или… днём в театре. На сегодняшний день эта потребность для Лены была удовлетворена. Выйдя на улицу, она с удовольствием вдохнула апрельский воздух, свежий настолько, насколько он может быть в городской среде. На секунду прищурилась, подставив лицо уже почти по-летнему тёплым лучам солнца и, улыбаясь непонятно чему, набрала номер Ревина.

— Нечем мне вас порадовать, Елена Аркадьевна! Камера, как выяснилось, не рабочая — обычный муляж. Никого из соседей по площадке на данный момент дома не оказалось. Так что информации — ноль.

— Ясно. А что там с Королёвым-Пирожниковым?

— Это пусть вам Виктор расскажет, он с ним разговаривал. — На мгновение в трубке всё стихло, потом раздался голос Котова. — Нет там Лебедевой. Сам