Демон скучающий - Вадим Юрьевич Панов

прогулки. По скверам, паркам или набережным, собираясь в музей или магазин, или просто пошататься по городу в приятной компании или с одним-единственным спутником или спутницей, а затем зайти куда-нибудь выпить кофе или перекусить. Немного согреться, потому что солнце выглядывает не слишком часто и на улице достаточно свежо. Посетителей в заведениях полно, и кафе «БутерBrodsky», что на набережной Макарова, не было исключением: хостес печально сообщала новым гостям, что мест нет, но Вербин догадался забронировать столик, и они с Полиной не просто оказались внутри, но уютно устроились в светло-сером зале со сводчатым кирпичным потолком. Устроились у окна, из которого открывался вид не только на проезжающие по набережной машины, но и на дома с противоположной стороны Малой Невы. Полина сидела к залу спиной, Вербин – вполоборота, и потому их негромкий разговор не долетал до чужих ушей.

– Спасибо, что согласились помочь.

– Спасибо, что привлекли к расследованию, – улыбнулась в ответ девушка. – Это мой первый опыт.

– И как вам?

– Пока я не сделала ничего, что могло показаться особенным – только собирала информацию.

– Как бы мне ни хотелось предстать в романтическом ореоле, суровую правду жизни не скрыть: любое расследование на девяносто процентов состоит из сбора информации.

– А десять процентов – это погони, перестрелки и драки?

– Нет, десять процентов – это сидеть и думать, анализировать то, что узнал, и складывать пазл.

– А как же бумажная работа?

– Это наша боль, – махнул рукой Феликс. – Зато становится понятно, почему из бывших оперов получаются писатели. Пусть не часто, но получаются.

– Хорошо сочиняете? – Полина изобразила невинный взгляд.

– Приучены к усидчивости. – На невинный взгляд Вербин ответил выразительным.

– Я должна была догадаться.

Они рассмеялись, и девушка перешла к делу:

– Если позволите, я начну с набросков, которые вы прислали.

– С чего будет угодно, – отозвался Феликс, раскрывая записную книжку и делая пометку: «Альбом Чуваева».

– Конечно, файл, пусть даже в хорошем разрешении, это не оригинал, но я бы сказала, что это рука Абедалониума.

– Вы уверены?

– Да. Могу объяснить, на чём основана моя уверенность.

– Я пойму?

– Вероятность есть.

– Тогда не надо.

Они вновь рассмеялись.

– Я просмотрела художников интересующего вас периода и выделила троих, чьи манеры и стиль наиболее близки к работам Абедалониума. То есть они, теоретически, могли быть его учителями.

– Всего трое? – уточнил Феликс.

– Всего трое, – подтвердила Полина. – Не могу сказать, что картины Абедалониума абсолютно уникальны, но в его работах заметны характерные, весьма примечательные приёмы, которые и позволили мне выделить именно этих…

– Художников, – подсказал Вербин.

– Не подозреваемых?

– Учить живописи не запрещено.

– Пожалуй. – Девушка раскрыла блокнот. – Наименее вероятный претендент на роль учителя Абедалониума – Василий Матвеевич Чернышёв, Москва. Среди его ранних работ есть интересные, но он довольно быстро ушёл в написание парадных портретов членов ЦК, затем – в написание парадных портретов президентов банков и нефтяных компаний. Других работ у него уже не было, а выработанный в восьмидесятых стиль он сохранил до самой смерти. Василий Матвеевич умер четыре года назад. – Полина подняла взгляд на Феликса: – Я ведь правильно помню, что вас интересуют не только живые художники?

– Абедалониум появился пятнадцать лет назад, значит, его учитель мог умереть лет двадцать назад, не более.

– Хм…

– Что-то не так?

– Я… – Девушка ответила Вербину задумчивым взглядом: – Давайте я всё расскажу, а вы сами решите, так или нет?

– Давайте, – покладисто согласился Феликс.

– Второй претендент на роль учителя – Семён Аркадьевич Майский, Киев. Его, как и Чернышёва, я выбрала из-за ранних работ, но потом он стал специализироваться на больших полотнах, вроде: «Партия сказала – мы построили ТЭЦ за два года», пять на шесть метров, сто фигур, бульдозер, тайга.

– Именно такие?

– Утрирую, конечно, однако у Майского действительно есть гигантские полотна, но все они сейчас пылятся в запасниках. Сам живёт в США.

– Пишет?

– Не пишет и не выставляется.

– Стилистика гигантских полотен?

– В ней ничего не осталось от раннего Майского, если вы об этом.

– Как давно он живёт в США?

– С начала девяностых. – Полина выдержала короткую паузу: – Не подходит?

– Трудно сказать, – протянул Феликс. – Пока всё указывает на то, что Абедалониум рос в Санкт-Петербурге и учился здесь же. То есть более или менее на роль подходит Чернышёв, но никак не Майский.

– Далеко ездить?

– Да.

– В таком случае, третий претендент вам совсем не понравится.

– Почему?

– Он давно умер. В тысяча девятьсот девяностом.

– Действительно давно, – согласился Вербин. – Почему вы его выбрали?

– Потому что во всём остальном он идеально подходит на роль учителя Абедалониума, – твёрдо ответила девушка. – Его зовут… звали… Константин Григорьевич Зиновьев. В отличие от двух предыдущих кандидатов, Зиновьев остался верен своим ранним работам, не ушёл в коммерцию и постепенно вырос в очень сильного художника. Вот, пожалуйста, посмотрите работы, которые мне очень понравились. – Полина протянула Феликсу планшет и, пока он просматривал файлы, продолжила: – И ещё в этих картинах отчётливо заметны некоторые приёмы, которые активно использует Абедалониум. Не все, конечно, но они есть. Вы замечаете?

– В этом вопросе я полностью полагаюсь на вас. – Вербин вежливо улыбнулся.

– Ах, да, – опомнилась девушка. – Всё время забываю, с кем говорю.

– Сделать так – моя главная задача в любом разговоре.

– Чёрт! – Полина прищурилась: – Мне нужно начинать волноваться?

– Не всё так плохо. – Феликс вернул девушке планшет, намекнув, что ждёт продолжения.

И был понят.

– Если вам интересно моё мнение, я бы сказала, что учителем Абедалониума является Зиновьев. Или же Абедалониум вдохновлялся его работами.

– Если бы мне не было интересно ваше мнение, Полина, я бы к вам не обратился.

– Вы могли найти более опытного эксперта.

– Я рад, что обратился именно к вам, Полина, ваши комментарии полны и профессиональны. И спасибо, что не использовали заумные термины, я не настолько погрузился в расследование, чтобы начать говорить на языке искусствоведов.

Девушка вновь рассмеялась, но тут же вернулась к делу:

– Вас не смущает тот факт, что Зиновьев очень давно умер?

– Смущает, конечно, – не стал скрывать Вербин. – Но если вы говорите, что по всем остальным параметрам он подходит идеально, я попробую разузнать детали его биографии.

– Хотите сказать, что возможны варианты?

– Когда мы имеем дело со сложным преступлением, возможны любые варианты, – медленно ответил Феликс. – Поэтому всё приходится проверять.

– Конечно. – За разговором они успели плотно перекусить – салат и горячее, и теперь тянули кофе, размышляя, не попробовать ли здешние десерты. – Можно задать вопрос? Обещаю, я никому ничего не скажу!

Добавление прозвучало настолько искренне, что Вербин с трудом сдержал улыбку.

– Полина, спрашивайте о чём угодно и рассказывайте кому угодно, потому что я не отвечу на вопросы, на которые не имею права отвечать.

– Конечно, – повторила девушка. – Вы знаете, почему молчит Абедалониум?

– Нет, – качнул головой Феликс.

– И вы до сих пор не знаете, кто скрывается за псевдонимом?

– В современном мире сохранить инкогнито трудно, но возможно. Абедалониум умеет пользоваться компьютером и ведёт дела через немецкую юридическую компанию. И мы пока не можем добраться до его настоящего имени.

– Немцы не помогают?

– Нет.

– Скажите, Феликс, вы… – Полине было трудно задать этот вопрос. Неимоверно трудно. – Абедалониум причастен к этому кошмарному преступлению? К гибели тех мальчиков?

– Я веду расследование.

– Вы подозреваете Абедалониума?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что он молчит.

– Только поэтому?

– Нет… – Девушка покрутила в руке чайную ложку. – Чем больше я думаю об этом деле… А я думаю о нём не только потому, что помогаю вам… Так вот, чем больше я думаю об этом деле, тем чаще мне вспоминается фраза, что гений и злодейство ходят рука об руку.

– Считаете Абедалониума гением? – Вербин задал вопрос очень аккуратным тоном, не допускающим ни грана иронии, и получил искренний ответ:

– До выставки, наверное, нет. Абедалониум нацелен на иностранный рынок и частных коллекционеров, поэтому «живьём» его работу я видела всего один раз. Картина мне понравилась, но не могу сказать, что была потрясена.

– Что это была за картина?

– «Радость замершая», – сразу же ответила Полина.

– Это та, на которой девушка бежит по Садовой?

– Под дождём к Михайловскому замку. – Полина едва заметно улыбнулась. – Только многие говорят, что она не бежит, а летит.

– Потому что когда радость – настоящая, иначе не получается. В такие мгновения взлетаешь.

– Бывало? – очень тихо спросила девушка.