Рауль Мир-Хайдаров - Масть пиковая

О том, что надо мной сгущаются тучи, я чувствую, и раз­розненные сведения об опасности ко мне все-таки поступают, и у меня нет оснований не доверять вам, и я, наверное, дейст­вительно играю с огнем. И все-таки сегодня, на прощание вот здесь, у водопада, я твердо решил не бежать. Скажете – безу­мие? Возможно. Но весь опыт моей жизни говорит, что люди моего круга, ранга, положения, называйте как хотите, – не­подсудны! Таких, как я, не сажают – это бросит тень на пар­тию. Вы, наверное, потребуете еще хотя бы один аргумент в пользу подобной логики – пожалуйста. Пока Шурик лежит, захороненный в центре города, напротив выстроенного им са­мим Музея Ленина, как вернейший его ученик и последова­тель на Востоке, и пока его именем названы города, площади, улицы, никто не посмеет меня пальцем тронуть. Такого преце­дента, чтобы вчерашнего верного ленинца, почти члена По­литбюро, орденоносца, так быстро выкинули из истории пар­тии, не было.

Допускаю, что лет через двадцать – тридцать дойдет оче­редь и до него, как подоспело время разобраться со Сталиным, тогда, может быть, неблагодарные потомки и предпримут ка­кую-нибудь пакость с перезахоронением, с переименованием, как нынче у нас повелось, но сегодня, когда повсюду сидят его друзья, его ученики, его вассалы, на такое никто не пойдет.

А тронь меня, придется выкапывать Шурика, я один отве­чать не намерен, да что Шурик, которому ныне все равно, мер­твые сраму не имут, кажется, так у русских, со мной на скамью подсудимых пойдут многие охотники, любившие уют этого дома. – Хан Акмаль кивком головы показал в сторону особня­ка с высоким брандмауэром, как бы делившим дом на две по­ловины. – Вот они где у меня все. – Иллюзионист крепко сжал свой пухлый кулак. – Вы, дорогой прокурор, в аппарате ЦК человек новый, не знаете реальную силу партии, они не должны дать меня в обиду, иначе им всем не поздоровится, мы все из одного котла ели.

Вот это и останавливает меня от иммиграции, я ведь уже не молод, на перспективы долго рассчитывать не могу. Потом, вы не допускаете мысль, что мое бегство будет многим на ру­ку, на меня таких собак навешают, век псиной пахнуть будешь, не отмоешься. Я не хочу отвечать за других.

И последнее. Возможно, меня и арестуют, я подготовил себя и к такому исходу, я знаю, какими козырями располагаю. Будь что будет – семь бед один ответ. Без Аксая мне нигде не быть самим собой, только тут для всех я бог и царь. А сегодня, заручившись вашей дружбой, я тем более не склонен исчезать, если понадобится, если будут топить, организуете с Артуром побег из тюрьмы, вот тогда я подамся к одной из бедных же­нушек, дожидающейся меня целых пять лет, почти как Одис­сея, но, надеюсь, до этого не дойдет. Вот что хотел сказать от­носительно себя. – Хан Акмаль встал и, глянув на часы, спо­койно предложил: – Давайте потихоньку возвращаться, время подпирает, а по дороге я еще кое-что вам скажу, но это уже не касается меня лично, а нашего общего дела.

И они повернули назад, так и не дойдя до водопада, не до Летящей воды было сейчас хану, да и гостя не очень-то волно­вали красоты природы. Последнее обстоятельство, желание Иллюзиониста остаться в Аксае до любого исхода, несколько путало планы прокурора. Но следовало выслушать его до кон­ца. Огибая причудливо расположенные валуны у водопада, напоминавшие, наверное, некоторым японский сад камней, они вернулись на тропу, ведущую к особняку, красиво возвышаю­щемуся невдалеке, место для него оказалось выбранным иде­ально.

– Вы только начинаете свои первые шаги в политике, а время торопит, поджимает вас, поэтому мне хотелось бы дать вам несколько конкретных советов. Они, на первый взгляд, могут показаться не столь существенными, далекими от ва­ших целей, но они-то, если вдуматься, проанализировать, ра­ботают на вашу идею. Мы сегодня уже несколько раз упомина­ли Шурика, будь он жив, я клянусь вам, республика никогда не попала бы под микроскоп следственных органов Прокуратуры СССР. Виноваты мы, не виноваты – вопрос другой. Бесспорно для меня и то, что взлет нашего государства и нашей респуб­лики, лучшие его годы, как ни парадоксально ныне звучит, пришлись на время правления Рашидова и его друга Брежне­ва. Таких успехов, подъема жизненного уровня, массового жи­лищного строительства республика не будет знать еще долгие годы. За время его правления сложился не только администра­тивно-партийный аппарат, но выросла и собственная интел­лигенция, а эти два основных сословия являются катализато­ром подъема национального сознания. И аппарат, и интелли­генция еще скажут свое слово. На фоне былых успехов и удач быстро забудутся неудачи, ошибки Шурика, ибо страна, как я вижу, вступает в полосу кризисов, их так много, что всего и не перечесть, а так называемая гласность и демократия расшаты­вают до конца дисциплину и порядок, которых всегда не хвата­ло системе.

Почему я читаю вам этот ликбез, да потому, что вижу, вы уже списали Шарафа Рашидовича, а он есть олицетворение определенного порядка, восточной интерпретации марксизма-ленинизма, он, как никто другой, учитывал национальную специфику в государственном устройстве, тут ему в настойчи­вости не откажешь. Вы ведь до конца не знали все его цели и устремления, а он смотрел далеко. Я когда-нибудь расскажу о нем подробнее, а вы обрадовались, нашли приписки, вышли на след миллионов и миллиардов. Ну и что? Кто бросит в него камень, что он воровал для себя, жил жизнью сибарита? Тако­го человека вы вряд ли найдете, он жил жизнью аскета. Это глубоко трагическая фигура, если кто-то всерьез будет иссле­довать его жизнь, уверяю вас, убедится в этом. Скажете, что его поступки, помыслы не последовательны, зачастую во вред ре­спублике, нации? Да, разделяю, могу и примеры назвать. Но вспомните ленинское – «Шаг вперед – два шага назад», а ему в условиях жесткой руки Москвы, чтобы сделать шаг вперед, иногда приходилось делать десять назад, на давно завоеванные позиции, но тот единственный вперед, который без отступле­ния никак не мог быть сделан, все-таки свершался! Оставался завоеванной позицией! Он создал республику не последнюю в союзе пятнадцати, назовите город, где у нас нет высших учебных заведений, университетов, престижных научно-исследо­вательских центров, а на это, дорогой, у других стран уходят столетия, века, а он одолел эту историческую дистанцию за двадцать лет. К чему я это говорю? К тому, что у нас мало ав­торитетов, ярких личностей, как нация с самостоятельной го­сударственностью мы молоды, и нет нужды топтать в грязь достойные истории имена.

– Что вы предлагаете? Напечатать панегирик в честь ва­шего друга и покровителя? – усмехнулся Сенатор.

Хан Акмаль пропустил иронию мимо ушей, словно не слышал, и спокойно продолжал:

– Да, сегодня ни одна газета, ни один журнал, кроме паск­виля о нем, ничего другого не напечатают. Но вы пошевелите мозгами, задумайтесь, почему при таком потоке грязи, обрушившейся на Сталина, его имя все еще любимо и чтимо наро­дом?

– Потому что все обросло мифами, легендами, народ не поймет, где правда, где ложь.

– Верно, – обрадовался Иллюзионист. – Вы сразу поста­вили точный диагноз, а почему бы не воспользоваться гото­вым беспроигрышным рецептом? – Видя недоумение собе­седника, пояснил: – Нужны мифы, легенды о Шарафе Рашидовиче, подумайте об этом на досуге. Для начала я подброшу две-три идеи. Такую, например, что он не умер, а схоронили его двойника, а сам он спокойно живет в Афганистане, Иране, Саудовской Аравии. Разве ему сложно было пересечь границу в Термезе? Вы вчера и мне предлагали этот вариант. Другая версия, более трагическая. Он не умер от инфаркта, а его уби­ли. Казалось бы, исход один – смерть, но убили – это уже жертва. Ни в коем случае не надо отрицать его ошибок, они очевидны. Приписывал? Да, приписывал. Знал, что каждую осень в республику поступает около миллиарда незаработанных денег за счет повального искажения государственной отчетно­сти? Знал. Почему воровал или способствовал казнокрадству из всесоюзного котла? Потому, что считал, за хлопок респуб­лике платят ничтожно мало. Не поймет народ? Поймет, пой­мет – за рабский труд на хлопковых полях нынешняя плата унизительна. Может, не поймут в Москве или еще где-то, но для нас важно, чтобы поняли здесь, в Узбекистане, двадцать миллионов коренного населения, а на остальных наплевать, вас не должны волновать чужие эмоции. А дехканин свое слово еще скажет, попомните это, если уж я их с трудом удерживаю, то при нынешней свободе все кончится взрывом.

А идея о сознательном воровстве, широко внедрившись в массы, спасет многих наших казнокрадов, да и меня тоже. Предвижу новые контраргументы. Почему воровал? Во благо Отечества, тех двадцати миллионов, задавленных хлопком. Что успел сделать награбленными миллионами для Отечества и для нации? И тут есть прекрасный ответ. Многое думали сделать, понастроить школ, больниц, но не успели – все Моск­ва отобрала, у одного бедного Анвара Абидовича сразу десять пудов золота из могилы отца выкопали. Результат? Мы – жер­твы! А к жертвам всегда есть сострадание, а в ином случае можно рассчитывать и на понимание, тем более если подавать материал в подобном ракурсе. Вот что нужно осторожно, в удо­боваримых дозах внедрять в сознание обывателя, внутри и за пределами республики.