Сожженные тела на станции Саошулин - Юнь Хуянь

которая, помимо организации рекламных кампаний для «Благотворительного фонда любящих сердец», тесно сотрудничала с «Больницей любящих сердец» и «Детским приютом Тунъю», поэтому иногда одалживала им машину; конечно, когда транспорт был нужен компании «Минъи PR», они присылали Чжоу Липина забрать ее. Директор вернулся на Spyker около девяти вечера и припарковал ее во дворе. Потом у него разболелся живот, он пошел в туалет, там слегка засиделся, поэтому не знал, когда машину отогнали… Однако сторож Сюя сказал нечто, отвечая на вопрос «Когда директор покинул приют?», что сильно шокировало полицию: «Примерно в половине одиннадцатого». Учитывая, что всего через три минуты труп Син Цишэна уже был на станции Саошулин, это свидетельство заставляло волосы встать дыбом. Сунь Кан несколько раз спрашивал Сюя, может ли он подтвердить, что в половине одиннадцатого ушел именно сам Син Цишэн. Сюй, вытянув шею, произнес: «Как это может быть неправдой, директор прошел прямо мимо проходной, я даже его одежду узнал!»

Сунь Кан заметил, что, говоря, старик всегда щурил глаза, и, заподозрив дальнозоркость, тщательно расспросил его об этом – так и оказалось. Поэтому его уверенное утверждение о «самом директоре» стоило воспринимать с большой осторожностью, ведь человек, проходящий через проходную, мелькает лишь на мгновение.

Однако показания уборщицы, тети Чжан, косвенно подтверждали слова Сюя. Тетя Чжан была полной женщиной с добродушным лицом, намного проще и добрее тех трех воспитательниц. Выглядела она на пятьдесят с лишним, хотя на самом деле ей было чуть за тридцать. Она сказала, что вчера вечером после десяти, когда она вышла из жилого помещения, чтобы сходить в туалет, она видела свет в кабинете директора, который находился на том же этаже, и слышала движение внутри.

– Вы не зашли посмотреть, кто там? – спросил Сунь Кан.

– Среди ночи, да еще без важного дела, я не могла вторгнуться в кабинет директора! – нахмурившись, ответила тетя Чжан. – Директор часто оставался в офисе допоздна, иногда даже ночевал там.

– Его кабинет обычно запирался? – уточнил Сунь Кан.

– Иногда запирался, иногда нет… – протянула тетя Чжан. – Но, кроме как для уборки в восемь утра, в полдень и в шесть вечера, никто не осмеливался входить туда просто так.

Слово «осмеливался» было весьма значимым. Сунь Кан, сидевший напротив тети Чжан, слегка подался вперед и задал следующий вопрос:

– Вы все боялись директора? Каким человеком он был?

Тетя Чжан, казалось, осознала, что сказала что-то лишнее, покраснела и после долгой паузы произнесла:

– Он же руководитель, руководитель должен быть строгим, больше ничего… Он был хорошим.

Сунь Кан понял, что тете Чжан определенно есть что рассказать, но не стоит давить слишком сильно. Есть такой прием при допросе: если какой-то вопрос вызывает у собеседника сильное напряжение, нужно разрядить ситуацию и усыпить его бдительность, затем задать вопрос, на который собеседник будет готов ответить. Поэтому он продолжил:

– Тетя Чжан, о директоре Сине поговорим позже, но я не понимаю – трое детей не вернулись поздно вечером, а воспитатели даже не беспокоились, разве это нормально?

Тетя Чжан моргнула несколько раз.

– Этот маленький У всегда сбегал, мы уже привыкли.

– Сбегал? – удивился Сунь Кан. – Что это значит?

– Я про Чжао У, он всегда жаловался на детский дом, говорил, то одно плохо, то другое, часто уводил с собой нескольких детей и убегал, через несколько дней возвращался, так каждый год.

– Каждый год? – Глаза Сунь Кана округлились. – Чжао У каждый год приезжал в наш город на обследование и лечение? Я слышал, что провинциальный дом призрения присылает новую группу детей ежегодно.

– Этого я не знаю. То, что каждый год приезжает новая группа детей – это правда, но У, Дун Синьлань, Ли Ин и некоторые другие приезжали постоянно.

– Если они убегали, почему возвращались?

– Все они больные дети, как далеко они могут убежать? Без лекарств, без еды… В конце концов либо сами возвращались, либо их кто-то приводил обратно… – объяснила тетя Чжан.

– Их наказывали, когда они возвращались?

– Поначалу, я помню, их действительно били директор и воспитатели, особенно этого У, который был заводилой; его били очень сильно, палками и ремнем, после побоев он несколько дней лежал в постели, прежде чем обретал способность двигаться. После нескольких побегов его перестали бить, просто считали, что он погулял несколько дней. У потом стал хитрым: как только говорили, что будут бить, он снимал штаны и показывал свой пенис, стоял прямо, такой большой мальчик, и совсем не стыдился… – Тетя Чжан, говоря это, впервые улыбнулась. – Товарищ полицейский, он что-то натворил на улице? Но он неплохой мальчик! Вы его поругайте, но ведь он все-таки больной, даже взрослому человеку тяжело, когда он постоянно болеет, правда ведь?

Сунь Кан долго смотрел на тетю Чжан, прежде чем медленно кивнуть.

Мнение Чи Фэнли о маленьком У сильно отличалось от мнения тети Чжан:

– Он был просто испорченным, насквозь испорченным! Задирал мою юбку, воровал чулки, прожигал сигаретами дырки в моих масках – в общем, маленький извращенец и хулиган!

Говоря это, она широко раскрыла глаза, нахмурила брови, и ее красивое лицо исказилось так, что напоминало какой-то странный мем из Интернета.

– Теперь можете не беспокоиться, – холодно отрезал Сунь Кан. – Он уже мертв.

Не раскрывать сотрудникам «Детского приюта Тунъю», что их задержание связано с делом Саошулин, было следственной стратегией специальной группы. Единственным исключением была Чи Фэнли, поскольку группа через внешнее расследование и внутреннее наблюдение единогласно определила, что Чи Фэнли была самым слабым звеном в этом детском доме. Она была типичной девушкой-вазой[11] – простой, с сильными материальными желаниями, но трусливой и избегающей проблем, при этом незлой, поэтому своевременно брошенная бомба могла мгновенно разрушить ее психологическую защиту.

Как и ожидалось, услышав о смерти Чжао У, Чи Фэнли мгновенно застыла и долго не могла произнести ни слова.

– Чжао У мертв, как и еще двое детей, а также Син Цишэн. Вчера вечером на станции Саошулин нашли их тела. – Тон Сунь Кана стал еще более суровым, но он больше ничего не сказал, только наблюдал за реакцией Чи Фэнли.

Чи Фэнли опустила голову, ее плечи слегка дрожали, она всхлипывала. Спустя какое-то время она подняла лицо, в глазах блестели слезы, и прошептала:

– Однажды у меня начались месячные, болел живот и хотелось пить, я взяла бутылку минералки. У увидел и отобрал ее, сказал, что девушкам во время месячных нельзя пить холодную воду, потом пошел и принес мне горячей воды. Я спросила его, откуда он знает, что у меня месячные, он сказал, что знает все… Этот маленький негодник…

О том,