Анатомия безумия - А. Фрей

Эван обнял себя за плечи, свернувшись калачиком на жестком матрасе, сквозь который в ребра впивались ржавые пружины. Боль необходима, чтобы оставаться в сознании, не терять нить реальности и всегда помнить об истинной сущности вещей. Парень бормотал забытые догмы идеального мирового порядка, которые люди добровольно предали и растоптали. Свобода воли, свобода совести, свобода частной жизни.

По заветам Олдоса Хаксли, истина сводила с ума.

Мир превратился в шумящий балаган, что в безумстве танцев и искусственной мишуры не замечает разверзнувшуюся на пути пропасть, что разинула оголодавший рот, дабы поглотить еще одну цивилизацию. Когда все разрушится, цикл замкнется. Пыль станет пылью, прах ляжет к праху. Тысячелетия развития схлопнутся, а мир змеей подкрадется к собственному хвосту. Уроборос.

Тяжелая дверь со скрежетом отворилась, впуская в комнату уставшего мужчину в сером костюме. В руках у адвоката была стопка желтоватых бумажек с разными печатями и подписями, которые должны были придать им важность. Эта имитация серьезности порядком надоедала Эвану.

– Заключение психиатра, – проговорил мужчина, протягивая своему подопечному файл. – С ним можно заключить сделку с прокурором. Тебе назначат принудительное лечение в психиатрической клинике.

– Я не поеду в психиатрическую клинику, – отрезал Моррисон.

– Боюсь, ты не совсем понимаешь значение слова «принудительное». Единственное, о чем мы можем договориться, – участие в экспериментальной программе частной больницы. Естественно, в таком случае коэффициент исчисление срока лечения повысится, а если результаты будут заметны раньше, можно будет рассмотреть вопрос о назначении комиссии по освобождению.

– Экспериментальная программа? – фыркнул Эван. – Как в восьмидесятые?

– Нет. Как твой единственный законны представитель я ознакомился с планом лечения и подписал информированное согласие.

– Мое согласие же никому не нужно, – протянул парень. – У меня нет прав. Ты получил бумажку, где так говорится.

– Таков порядок, – согласно кивнул мужчина. – Но предупредить тебя я должен был, так обязывает адвокатская этика.

Эван рассмеялся. Сам того не осознавая, он внезапно оказался в самом центре безумия, где люди искренне верили, что один чертов документ вполне может лишить человека всех прав, превратив его в глазах правопорядка в несмышленое дитя или, того хуже, домашнего питомца. Вот так просто одна подпись разделила жизнь на «до» и «после».

– Я никуда не поеду, – произнес парень. – Никуда.

Он знал, что этот вялый протест не сработает, потому что отныне он безгласый, никчемный маргинал. Таким его видят все вокруг, не желая смахнуть с глаз пелену обмана и вглядеться в саму суть событий. Эван твердо решил, что жить так не хочет. С этого момента он стал живым трупом, что топчет землю в ожидании конца. Пусть физически он был еще в этой чертовой камере, в мыслях он давно воссоединился с семьей в настоящем мире, где абсурд не правит балом.

3. Ласточка

Три месяца назад

Ласточки не могут взлетать с земли.

Размах их крыльев очень большой, но лапки слишком коротки. Этим птицам было предначертано всегда летать, наслаждаясь свободой ветра и вязким воздухом, пропитанным предвкушением дождя, однако соприкосновение с землей всегда означало конец. Права на ошибку нет.

Сильвия была ласточкой. Не буквально, но чувствовала себя она именно так: обреченно, безнадежно и гадко. Она могла лишь непонимающе поднимать голову вверх, наблюдая за достижениями своих знакомых, оглядываться назад на собственные мимолетные моменты успеха и торжества, но впереди ее ждала лишь грязь и угрюмость рутины, что самым болезненным ядом отравляли тело. Да, Сильвия могла чувствовать эту тягостную боль физически. Она будто соткала плотный кокон из собственных страданий и медленно угасала от удушья.

Девушка равнодушно провела пальцами по остывшей воде, а затем подхватила с крышки унитаза старое лезвие, вытащенное из розовой точилки для карандашей. Ее история не должна была так завершиться, но, пожалуй, это был конец. Бесславный, банальный и приторный последний аккорд перед всеобъемлющей тишиной.

Одно простое движение, рука не дрогнула, а в голове не было ничего, кроме моментального облегчения и предвкушения скорого конца всем мукам и проблемам. Боль отошла на второй план, но перед этим вылилась предательским всхлипом, стекшим с губ. От жара становилось плохо, тошнота подступала к самому горло, однако Сильвия должна была закончить. Всю жизнь она бросала дела на половине пути: художественная школа, кружок поэзии, отношения с хорошим парнем, университетскую программу искусств, дурацкие фильмы и скучные посредственные книги, так что если единственной вещью, которую она завершит, будет ее жизнь – пусть так.

***

Первое утро с того дня, когда Сильвия должна была умереть, далось нелегко. Глаза резал свет, а тело болело от капельниц. На руках виднелись уродливые швы, будто маленькой девочки впервые в жизни дали иглу и нитки, чтобы починить порванную игрушку. Девушка непонимающе приподнялась, игнорируя волну боли. За окном струился свет, мягко обнимавший летнюю листву и ранних пташек, выглядывавших из зеленой завесы, миру было совершенно плевать, что чья-то жизнь чуть было не оборвалась. Точка в конце предложения – вовсе не окончание книги.

Сильвия заплакала. Но слезы ее лились вовсе не от красоты или счастья, а от тяжкого осознания, что она не смогла преуспеть даже в собственной смерти. У девушки не было ни плана, ни какого-либо представления о том, как сложится жизнь дальше, ведь у себя в голове она уже поставила точку и прикладывала все усилия лишь для того, чтобы перед знаменательным днем все было готово: прощальные письма написаны, ценные вещи раздарены, а рукописи отправлены в издательства, ведь, быть может, поэта действительно легче любить после смерти.

***

Кирли Стивенсон заполняла налоговую декларацию, умостившись на старом деревянном стуле, застеленном пледом из Таргета. На краю стола дымился отвратительно горький кофе, а из динамиков телефона раздавалась давно приевшаяся песня, так напоминавшая о молодости. Вся эта рутина помогала избавиться от насущных проблем и тревожного предвкушения. Послышался звон ключа в замочной скважине, дверь отворилась.

Кирли, плотно закутавшись с шерстяной кардиган, недовольно смотрела на собственную дочь, принесшую с собой резкий больничный запах. Сильвия молча бросила на стол счета и хотела уже направиться в комнату, чтобы ненароком не нарваться на разговор, к которому не была готова. Лишь мельком взглянув на осунувшееся лицо женщины, она поняла, что сейчас лучшим решением будет уйти. Глаза матери казались стеклянными, а тонкая кожа, стянутая от слез, покрылась паутиной морщин. Тусклые грязные волосы мама завязала в пучок еще несколько дней назад, так что сейчас сальные пряди спадали прямо на бледное лицо.

Сильвия так старалась отделаться от этого образа, что сменила имя и фамилию, лишь бы