Дочь таксидермиста - Кейт Мосс

Дэйви откусил кусок хлеба, щедро намазанного паштетом.

– Она без дела не сидит. Помогает хозяину. А по правде говоря, еще больше его делает. И еще все что-то пишет и пишет в своем дневнике.

Мэри на мгновение умолкла, вспомнив, что ей так и не удалось найти дневник. В сущности, это было не так уж важно. Когда у мисс Гиффорд кончалась тетрадь, она все равно откладывала ее и заводила новую.

Мэри закрыла второй ящик и перешла к третьему.

– Пару месяцев назад у нас были кое-какие неприятности, – сказала она. – Кто-то швырял камни в окна хозяйской мастерской, стучал в дверь и убегал… Ты, случайно, ничего об этом не знаешь?

– Я?

– Ты, – отрезала Мэри. – Я просто заметила, что ничего такого не было вот уже несколько недель.

– Ну, если честно, то мог и знать, – он постучал себя пальцем по носу. – Все, что я могу сказать: я переговорил кое с кем, и теперь вас больше никто не будет беспокоить.

Мэри ухмыльнулась.

– Значит, ты не такой уж и отпетый мальчишка, как говорят.

– А кто говорит, что я отпетый?

– Половина Фишборна, – поддразнила Мэри, продолжая рыться в ящике.

– Что ты там ищешь?

Мэри закрыла последний ящик и встала.

– Ключ от кладовой, – сказала она. – Пропал куда-то. Хозяйка попросила принести ей запасной, так я и его не могу найти.

– Хочешь, я гляну?

– Ну давай, – сказала она, отступая назад. – Может, и лучше свежими глазами взглянуть. Он большой такой, серебристый. Я так думаю, его сорока стащила. В последние дни они так и снуют вокруг дома.

* * *

– Канувшие дни, – повторила Конни. – По крайней мере, я про себя их так называю.

Она сделала паузу, чтобы собраться с мыслями, вдруг поняв, что до сих пор никогда и никому не рассказывала эту историю. Да и кому ей было рассказывать?

– В детстве со мной произошел несчастный случай. Весной 1902 года. Мне было двенадцать лет. Отец допоздна работал в музее, заканчивал последние дела перед отъездом. Теперь-то я знаю, что музей был уже продан. А тогда не знала. Я проснулась ночью, испугалась и пошла искать отца. В темноте упала с лестницы и ударилась головой. Я осталась жива только благодаря счастливой случайности: у больного из соседнего дома как раз был доктор, и он мне помог. Мой отец так никогда и не узнал, как его звали.

Гарри нахмурился.

– Я помню, что долго пролежала в постели. Много месяцев. Слышала, как взрослые говорят обо мне: они не знали, что я все слышу. Никто не надеялся, что я выздоровею.

– А кто за вами ухаживал? Ваша мама?

– Нет, она умерла, когда я родилась. Я ее никогда не знала. Наверное, у меня была сиделка. Какая-то добрая женщина.

– А эта Касси? Может, это она и была?

– Эта женщина была старше, – сказала Конни. – Не помню, чтобы я чего-то боялась. Была какая-то отстраненность, что ли. Я помню ощущение доброты и заботы, а больше ничего не могу вспомнить.

– А что же ваш отец?

– Он был рядом, но не рядом, если вы понимаете, о чем я. – Она глубоко вздохнула. – Со временем я выздоровела. Что-то около года – и я снова встала на ноги. Физически все было в порядке, но я потеряла память. Все, что было со мной в первые двенадцать лет жизни, пропало, стерлось начисто. Никаких воспоминаний о людях или местах, о том, как я была маленькой. Ничего. Единственный, кого я помнила, это Гиффорд.

– А Касси?

– Нет, даже ее забыла. Только недавно начала вспоминать. Как будто в голове у меня роятся призраки. Люди, которых я знаю. Они там, внутри, но я не могу ни увидеть их, ни вспомнить.

– А что говорит ваш отец?

– Он не хочет об этом говорить. Рассказал только о самом несчастном случае. Мои вопросы его расстраивают. Он так и не оправился после потери музея, потери всего, ради чего так усердно работал, хоть сам и утверждал, что продал его только потому, что не мог вынести постоянного напоминания о том, как едва не потерял меня.

– Но теперь вы знаете, что это неправда?

Конни кивнула.

– Позже я поняла, что в рассказах моего отца – а это официальная версия, насколько я понимаю, – многое не сходится. Они вроде бы и правдоподобные, и в то же время какие-то безликие.

Она вздохнула.

– Когда мне было восемнадцать, я, не сказав Гиффорду, поехала в Лиминстер, где раньше был музей – посмотреть, не удастся ли мне там оживить свою память.

Гарри подался вперед:

– И?..

– Наш старый дом и пристройка пропали, сгорели при пожаре.

– Поджог?

– Не знаю. Я не смогла найти никого, кто помнил нас: маленькую девочку с отцом, которые там жили. А потом, два года назад, я узнала, что мой отец был объявлен банкротом в марте 1902 года – за несколько недель до несчастного случая. Вот тут я поняла, что объяснение Гиффорда по поводу продажи музея было неправдой – или в лучшем случае полуправдой, – и начала задумываться, сколько еще из того, что он мне говорил, было ложью и… и почему он до сих пор отказывается говорить о прошлом.

Гарри поднял руку и нежно коснулся ее щеки. Конни на долю секунды почувствовала, что у нее остановилось сердце.

– Неужели совсем не у кого спросить? О Касси, я имею в виду?

– Кого же я могу спросить? У нас нет знакомых с тех времен.

По крайней мере, так она думала. После того, что рассказал Пенникотт, стало ясно, что это тоже может оказаться неправдой.

– И вы ничего не помните до несчастного случая, совсем ничего? – спросил Гарри.

– Все эти годы – ничего. Только впечатления, память об эмоциях, но не о событиях и людях. Я страдала – и до сих пор иногда страдаю – petit mal, временными помутнениями рассудка, когда на короткое время перестаю воспринимать то, что вокруг. Самое странное, что, когда эти приступы стали реже, я начала кое-что вспоминать яснее. Что-то такое, о чем раньше не думала, моментальные снимки из моей жизни. Не вся картина, только проблески.

– Ну так это же хорошо, верно?

Конни вспомнила, какой ужас охватывал ее при каждом из этих воспоминаний. Тянущая боль в низу живота, страх, что в ее туманных воспоминаниях скрывается какая-то мрачная тайна.

– Я не уверена. – Она встретилась с ним взглядом. – Я думаю, что тогда произошло что-то еще – не только несчастный случай со мной, а нечто другое. И последствия этого другого сейчас вернулись и преследуют нас.

– Нас?..

– Нас