Топор - Дональд Уэстлейк

был ею. Я рассказал ей о ситуации и о том, что суд дал мне этот номер для звонка, и она записала много информации — или, по крайней мере, попросила у меня много информации — и сказала, что кто-нибудь скоро мне позвонит.

Затем прошел час, в течение которого ничего не происходило. Билли должен был предстать перед судом этим утром, это странное слово. Предстал перед судом. Это звучит как пытка. Это и есть пытка. Но они не стали бы применять пытки, пока Билли не будет представлен адвокатом, поэтому, пока я не найду адвоката, он останется в этой бледно-желтой камере или, возможно, в камере похуже где-нибудь еще.

Итак, через час я снова позвонил по последнему номеру, и на этот раз девочка-подросток спокойно заметила, что в воскресенье трудно найти адвоката, и я сказал, что знаю это, и она сказала, что кто-нибудь позвонит. Наказанный, я повесил трубку.

В двенадцать пятнадцать зазвонил телефон. К тому времени мы с Марджори оба были в таком состоянии, что не знали, что еще делать, кому еще позвонить, как получить помощь, как запустить этот процесс. Мы оба расхаживали по дому, как изголодавшиеся львы. Но потом в двенадцать пятнадцать зазвонил телефон, и это был пожилой мужчина, который что-то невнятно говорил. Я подумал, что он, вероятно, пьян.

«Я разговаривал с судьей», — сказал он. «У вас есть что-нибудь в качестве залога за освобождение под залог?»

«Дом», — сказал я ему.

«Принесите документ, — сказал он, — закладную, любые бумаги, которые попадутся вам под руку. Я понимаю, что это трудно в воскресенье».

«Я что-нибудь найду», — пообещал я.

«Встретимся в здании суда», — сказал он. «Меня зовут Покьюли. Я буду в темно-бордовом костюме».

Темно-бордовый костюм? Он говорит невнятно, как пьяный, и он будет в темно-бордовом костюме, а это будет адвокат моего сына.

С другой стороны, он уже поговорил с судьей, и из того, что он сказал, было ясно, что залог будет установлен, так что это было хорошо.

В моем картотечном шкафу есть папка с пометкой «ХАУС», и я просто взял все это с собой, вместе со свидетельством о рождении Билли, моим паспортом и Марджори для идентификации личности. Я не хотел стесняться ни одного листка бумаги.

Когда это наконец произошло, то произошло с огромной скоростью. Сначала мы встретились с Покьюли, который оказался гораздо старше, чем показалось по телефону, по меньшей мере семидесяти, и который, судя по опущенному веку и отвисшей щеке, я заподозрил, что перенес один или несколько инсультов, вот почему он казался пьяным. Это правда, что он был в бордовом костюме, ужасной вещи в тонкую полоску, но, тем не менее, хотя это и было крушение, это было крушение некогда хорошего юриста. И того, что осталось, было достаточно для текущей работы: вытащить Билли оттуда, из их лап, вернуться домой к его матери и отцу, где ему самое место.

В основном это было похоже на поход в церковь, в чью-то другую церковь. Ты наблюдаешь за другими прихожанами, делаешь то, что они делают, выполняешь ритуал как можно лучше, ничего в нем не понимая, но всегда помня, что они относятся к нему серьезно. Они верят в это.

Как ни странно, Билли выглядел лучше, чем прошлой ночью, когда мы наконец увидели его в солнечном зале суда со скамьями из светлого клена и алтарем. Я знаю, они не называют это алтарем, где судья и его служители совершают свои таинства, но так оно и есть.

Сначала Билли там не было. Покьюли подвел нас к скамье у входа, чтобы мы подождали, а потом он вышел через боковую дверь со всеми нашими бумагами, чтобы делать что угодно. Через некоторое время он вернулся в зал суда, ободряюще кивнул нам и сел за стол адвоката впереди вместе с несколькими другими людьми, такими же невзрачными, как и он.

Затем привели Билли, небритого, помятого, измученного, но выглядевшего менее разрушенным, менее обезумевшим. Я наблюдал за ним, пока его вели к его месту впереди, видел, как он пытался оглядеть комнату, не поворачивая головы, видел, как он заметил нас, и я ободряюще улыбнулся, а он быстро испуганно улыбнулся мне в ответ.

Ритуал был в основном на английском, но, похоже, не имел особого буквального значения. Все это было в кодексе этой церкви. Покьюли и Билли ненадолго встали рядом перед судьей, как будто они были там для того, чтобы пожениться друг с другом. Судья, недовольный лысый мужчина, чья голова казалась слишком тяжелой, чтобы он мог держать ее прямо, слушал, говорил, просматривал бумаги и передавал их служителю за маленьким столом справа от него.

Затем нас с Марджори вывели вперед, и Марджори немного поплакала, и Билли тоже, что порадовало судью, который передал нашего сына нам на попечение и действительно стукнул молотком по деревянному бруску. Религиозен до глубины души.

Конечно, мы еще не закончили. За боковой стойкой мне пришлось подписать множество бланков, и в какой-то момент мне пришлось поднять руку и принести клятву, сам не знаю почему.

В тот момент Билли уже не было с нами, но Покьюли остался рядом с нами. Похоже, он знал большинство сотрудников суда, включая судью. Я бы сказал, что он всем им нравился и они были рады его видеть, но не воспринимали его всерьез. И я бы сказал, что он знал это и ему было все равно, просто чтобы он мог продолжать играть в игру.

Я полагаю, на самом деле он живет ради воскресенья, когда адвокатов трудно найти.

Когда они, наконец, закончили с нами, Покьюли пожал руку Марджори, а затем мне и сказал, по какому коридору идти, чтобы забрать нашего сына — «Вам придется показать им эту бумагу» — и пообещал связаться с нами по поводу даты суда. Затем он ушел, неся новенький коричневый портфель, который, как я мог представить, какой-нибудь гордый внук подарил ему на Рождество в прошлом году, и мы прошли по коридору к хладнокровному мужчине в коричневой униформе, который с презрением посмотрел на наш листок бумаги, ушел и некоторое время спустя вернулся, чтобы с презрением отдать нам нашего сына.

Всю дорогу Билли молчал, смущенный, пристыженный и напуганный. Мы прошли примерно половину пути до дома, все молчали, а потом я сказал: «Билли, я не удивлюсь, если очень скоро сюда нагрянет полиция с ордером на обыск».

Он ехал на заднем сиденье, Марджори рядом со мной впереди. Его испуганные глаза сфокусировались на моем отражении в зеркале заднего