Человек-кошмар - Джеймс Х. Маркерт

упала, и ее крохотная ручка сломалась в локте, а треск был такой громкий, что его мгновенно затошнило, и в итоге пришлось висеть на раковине, пока она плакала на полу, а Линда бежала к ним в одной ночной рубашке.

Остаток ночи для него прошел как в тумане – больница, крики, слезы.

Саманте тогда было девять. Сейчас ей тридцать два.

Не слишком ли долго ты злишься, Блу?

Миллз выложил на стол первую карту и посмотрел на сдачу Линды, чтобы найти наилучший вариант для ответного хода. Иногда он намеренно ухудшал ее игру, ведь она и так выигрывала почти во всех партиях. Не хотелось, чтобы ее преимущество стало непреодолимым. Однако сегодня он позволил ей вырваться вперед и победить. Процесс подтибривания у Букмена оставил неприятное послевкусие, и по какой-то причине Миллз весь вечер думал о Линде. Какое отношение это имело к Бену Букмену? И имело ли вообще? Подтибренному не всегда можно было верить.

В последнее время кошмары обрушивались на него с такой яркостью, какой он не ощущал с детства – когда доктор Роберт Букмен сказал родителям, что его случай действительно уникален. Крайне редок. Может, даже невероятен. Как будто его мозг специально для такого и создан. Чрезвычайно плодороден для выращивания подобных сновидений. Блу может считать его сумасшедшим из-за всех этих ловцов снов, но они, пусть и не спасают от кошмаров, зато хотя бы помогают чуточку их ослабить.

Сегодня он надеялся проникнуть в голову Бена Букмена.

Ранее он уже проглотил три таблетки снотворного, но тогда поспать удалось недолго – Сэм нашла его на полу гостиной и отвезла на место убийства Рейнольдсов. Теперь ему нужно было уснуть глубже. Действие принятых несколько часов назад пилюль – хотя они, скорее всего, по-прежнему циркулировали у него в крови, – казалось, давно прошло. Миллз открыл упаковку со снотворным и закинул в рот еще три штуки. Зубами размял их в кашицу, закрыл глаза и запил разжеванное водой из-под крана. Вылил в раковину нетронутый бурбон и вернулся к столу. Потом положил на игровую стопку еще одну карту и сказал пустому стулу напротив:

– Извини, дорогая. Бери две. И я меняю цвет на синий. Нет, лучше красный.

Комната уже начинала вращаться.

Мысли о пугале растворились в голове. Веки отяжелели, становилось все труднее сосредоточиться.

Миллз выложил карту за Линду. Уставился на свои, пытаясь понять, как пойти дальше, а потом взглянул на мотылька, прилипшего к ловушке на кухонной столешнице.

Тот наконец был мертв.

Ранее

Винчестер точно не помнил, когда они с Линдой начали этим баловаться – жевать хрустящую соломку во время игры в «Уно», притворяясь, будто у них во рту сигары.

Но они оба на это подсели, так что Линда теперь забивала кухонный шкаф большим количеством пакетов с соломкой.

Знала ли она, что в перерывах между ходами начала стряхивать на стол воображаемый пепел? В отличие от него, Линда никогда не курила, но ее движения выглядели безупречно. Он решил подыграть. Бери две. Она одарила его усмешкой, выложила свою карту и кивком велела ему: а ты теперь бери четыре, сукин ты сын. Миллз улыбнулся про себя. Во время игры они уже почти не разговаривали – по крайней мере, вслух, – поскольку давно освоили искусство общения без слов. Порой выражение лица могло сказать им больше, чем обычная речь.

Он чихнул и пукнул одновременно, а потом рассмеялся, и это было приятно – не столько из-за облегчения кишечника, сколько из-за смеха, ведь в тот день он поймал реально жуткого засранца, который вламывался в чужие дома, но после ареста Миллз помрачнел и почувствовал себя старым. Она рассмеялась, потому что смеялся он, и не было на свете ничего, что могло бы принести ему большую радость, чем ее смех.

Прошедшие годы, может, и изменили их тела, но ее милое хихиканье ни на йоту не поменялось с тех пор, как они были детьми.

– Ох, Винни, – сказала Линда, сморщив нос, будто от его газов исходил неприятный запах, хотя сам он в это не верил. Никакой вони он не чувствовал.

Она взглянула на него с улыбкой – не простой, а с такой ухмылочкой, какую он не видел уже несколько месяцев. Лет, черт возьми, если уж быть до конца откровенным. Секс для них теперь сводился к держанию за руки, как в раннем подростковом возрасте, словно все вернулось к началу круга. Это была его вина. Эректильная дисфункция – вот мой нынешний функционал, Линда. Неожиданно появившаяся ухмылка сильно его нервировала. А потом она спросила:

– Винни?

– Да.

– Давай повторим наш медовый месяц.

– Что? Когда?

Она притворилась, что затягивается своей крендельковой сигарой.

– Прямо сейчас.

Хорошо, что Миллз тогда не жевал, иначе подавился бы печеньем. Если бы к ним в кухню заявился гребаный инопланетянин и попросил бы позвонить домой, он и то удивился бы меньше, чем сейчас, глядя на жену через стол и надеясь, что не стал только что свидетелем первого проявления Альцгеймера.

Она снова рассмеялась своим особенным смехом, а он вторил ей, потому что не знал, что еще можно сделать. Даже не понимал, говорит ли она серьезно, поскольку к старости Линда наконец научилась шутить, и это ему тоже нравилось.

Тут она расхохоталась уже в голос. Он тоже – смеялся так сильно, что на глазах выступили слезы.

Она билась грудью о столешницу.

Он шутливо стукнул по столу кулаком.

Ее лицо покраснело так, словно вот-вот лопнет, а затем смех внезапно оборвался – будто мчавшийся на всех газах автомобиль резко сбросил скорость с девяноста до нуля, без всякого предупреждения, так что у него даже не было времени протянуть руку, чтобы поддержать ее. Глаза Линды расширились, будто от страха, а потом голова безвольно упала на скрещенные руки.

Больше она не шевелилась.

Сначала он подумал, что это шутка, но когда окликнул ее по имени, жена не ответила.

– Линда?

Молчание.

Он поспешно обошел стол и не смог нащупать у нее пульс.

Глава 17

Ноги Бена горели, но он и не думал сбавлять темп, несясь вверх по лесистому холму от Роут-роуд к дальней части семейных владений. Наезженная тропинка была хорошо знакома после не менее десятка ночных вылазок, совершенных за последние месяцы, пока Аманда и Бри мирно спали.

Утренние прогулки на велосипеде