Медвежий край - Дарья Андреевна Кузнецова

хозяйствами. Он был из прогрессивных, из гуманистов, охотно принимал достижения науки и техники и повсеместно внедрял на своей малой родине, но – раньше. С возрастом от управления отошёл, оставил всё на детей и удалился на край Земли тешить душу любительскими исследованиями природы и людей. Он больше собирал материал для разных настоящих учёных, чем изучал сам, но это доставляло старику подлинное удовольствие.

Своё прошлое и богатства Иннокентий Петрович не афишировал, и Сидор уважал это желание. Сам он знал подробности жизни Ухонцева по одной простой причине: знакомство их состоялось очень давно, ещё в Петрограде. Старик хорошо знал семью Березиных, когда-то был дружен с покойным Кузьмой Ивановичем, и во многом благодаря ему и его письмам Сидор выбрал для жизни именно это место.

– А, Сидорка! – протянул Ухонцев, обнаружив на пороге своей квартиры гостя. Прекрасно знал, как не любит господин полицейский исправник все фамильярные и краткие формы собственного имени, и потому дразнил его с особенным удовольствием. – Совсем забыл старика! Ну и то верно, с такой девицей рядом – немудрено.

– Она не девица, – хмыкнул в ответ Березин, но закончить хозяин не дал:

– Уже? Экие вы, молодые, резвые! – восхищённо присвистнул он и рассмеялся.

Сидор только насмешливо качнул головой и прошёл вслед за стариком в гостиную.

Та гостиная была примечательна обилием решительно всего. Здесь можно было провести несколько дней, просто рассматривая каждый из любовно собранных экспонатов богатой коллекции. Сидор знал это не понаслышке: несколько лет назад он с помощью этого великолепного собрания, которое сделало бы честь столичному этнографическому музею, начинал учить язык. Ухонцев на чукотском разговаривал бегло и без акцента.

Предметы местного быта – в огромном изобилии. Тут и отдельные амулеты разного назначения, и несколько связок духов-охранителей: семейные – тайн’ыквыт, какие вешают в яранге, к’аакэн этынвыт – защитники оленей, и ещё множество тех, которые Сидор не мог назвать, не обладая достаточными знаниями. Бубны – ярар – нескольких разных видов, Березин не помнил всех их названий. Каменный жирник, ээк, старинный родственник керосиновых горелок, который заправляли ворванью – топлёным жиром, и использовали для обогрева и приготовления пищи. Скребки и иглы, арканы, рыболовные и охотничьи снасти. Любовно расправленная и приколотая к ковру на стене кухлянка, ычвыт, верхняя одежда – богато украшенная, расшитая, с множеством прикреплённых к ней амулетов, и под ней – нарядные торбаса – кэлиплекыт, высокая зимняя обувь, а вокруг – множество иных предметов одежды. Вёсла и фрагменты байдар, части нарт и упряжи, резные поделки из моржовой кости и выделанные шкуры оленей и морских животных, рисунки в тонких рамках… А ещё минералы и чучела, коллекция насекомых и резные деревянные фигурки, сделанные самим хозяином дома, изображавшие то, что в гостиную просто не поместилось бы.

Иннокентий Петрович мечтал открыть музей здесь, в Ново-Мариинске, и завещал для этих целей собственную квартиру. Сидор не посмел отказать, когда получил предложение стать душеприказчиком в той части последней воли, которая касалась Чукотки: это было меньшее, чем он мог отплатить за доброту.

Конечно, принять Сидора абы как Ухонцев не мог, поэтому некоторое время потратил на то, чтобы накрыть к чаю. Гость не предлагал помощи, поскольку прекрасно знал, какой ответ на это получит. Хозяин не только не примет, но ещё разворчится и, чего доброго, всерьёз обидится: дескать, считают его совсем беспомощным.

Приступить к разговору удалось только тогда, когда Сидор получил изящную чашку костяного фарфора, из которой исходил потрясающий чайный аромат: это была слабость неприхотливого в остальном Иннокентия Петровича, чай ему доставляли только китайский и лучших сортов. От подобной посуды Березин давно отвык, в последнее время только в гостях её и встречал, поэтому прозрачную чашечку держал со всей возможной осторожностью и уважением. В его заскорузлой потемневшей лапе с грубо подрезанными ногтями великолепный фарфор смотрелся чужеродно, возникало желание немедленно отпустить чашку на волю и боле не осквернять прикосновениями.

– Ну, расскажи старику, с чем пожаловал. Неужто в смерти Оленева что-то нечисто?

– В ней самой, – не стал отрицать Сидор и вкратце рассказал, что уже удалось узнать.

– Что, вправду – ботулизм? – Рассказ произвёл на Ухонцева впечатление. – Удивительное дело! Не тем удивительное, что от него тут прежде люди не помирали, а что вот так использовали. Ладно по маковке камнем тюкнуть или горло порезать, на то здесь мастаки найдутся в изрядном количестве, но вот так…

– Давно помирали? – уцепился Сидор. – Бересклет ищет в бумагах Лаврентьева упоминания. Где-то же убийца должен был отыскать этих несчастных бактерий! Насколько я понял из объяснений Антонины Фёдоровны, это хоть и нередкое явление, но и отловить их не так-то просто, знания нужны.

– Вроде аккурат перед твоим приездом был случай, но, думается мне, что некому было дрянь эту столько лет хранить, чтобы Оленеву подать в урочный час, – заметил Ухонцев рассеянно. – Но запомнить мог тогда. Покойный Лаврентьев, светлая ему память, после очень старательно и наглядно запугивал местное население тем, что нельзя кушать вздутые консервы, и ещё чем-то в том же духе.

Сидор задумчиво кивнул, это и впрямь походило на правду. Может, переусердствовал врач с запугиванием, вот и запомнилось, что бактерии пострашнее любого мышьяка будут? Он, наверное, не говорил, что люди с таким отравлением и выжить могут, статистику не прикреплял.

– Да-а, задачка у тебя, Сидорка! Ума не приложу, кто бы мог Оленева этак вот хитро…

– Я тоже, – признался Березин. – Ни подозреваемых толком, ни даже уверенности, что хотели убить именно Оленева, а не кого-то из его гостей.

– Знать бы прежде беды! – Ухонцев удручённо развёл руками и добавил собеседнику чая. Сидор, который с облегчением избавился от хрупкой чашечки, бровью не повёл, однако брать её снова в руки не спешил. – Я бы тогда хоть глянул, кто к нему в злополучный вечер приходил…

– Двое были: учитель Верхов, он сейчас в порядке и оттого подозрителен, и охотник Саранский по прозвищу Косой, только этот сразу в тундру подался. Поди угадай, от расплаты под благовидным предлогом удрал или помер там где-то под камнем, – не стал скрывать Сидор. На Ухонцева можно положиться, не болтун, да и сведения не секретные, того и гляди – весь город загудит. – Слыхали про них что-то?

– Немногое. Про Саранского знаю, откуда у него прозвище такое, мальчишкой ещё получил. Важенку дикую упустил. Отец ему – стреляй, а он возьми да пальни в воздух, всё стадо спугнул. Старик на него и орал, что косой, а он телёнка при мамке заметил и пожалел обоих, намеренно спугнул, чтобы и отец уже махнул рукой и стрелять не стал. Но охотник он сейчас будто бы меткий и один из самых удачливых в городе. Может, за ту важенку его тундра и полюбила, никогда без добычи не возвращается. Ну и вообще, говорят, хороший человек.

– Говорят, – подтвердил Сидор. – А с Верховым что?

Про Косого он уже выслушал много хорошего, не считая его ворчливой и всем недовольной соседки, но она относилась к тому типу людей, у которых кругом плохи все. И не то чтобы все истории делали Саранского неспособным на убийство или какой другой неблаговидный поступок, но всё же яд, да ещё своеобразный, плохо сочетался с его личностью. А вот учитель…

– Верхов… Живёт такой, это верно, без малого лет десять тут, аккурат после меня и прибыл. То ли из Владивостока, а то ли из Хабаровска, но как будто прижился. Вежливый,