Дело «Тысячи и одной ночи» - Джон Диксон Карр

до глубины души, узнав вчера в пять часов, что он во второй раз изменил планы. По возвращении в отель после насыщенного двухчасового пребывания в Музее Саут-Кенсингтона (который отнюдь не является таким уж пустяковым учреждением, как порой утверждается) я получил от мистера Уэйда телеграмму, незадолго до того переданную из Саутгемптона. Вот она.

Иллингворт выложил мне на стол телеграмму, в которой было написано следующее:

УЗНАЛ МОГУ ПОРАНЬШЕ НЕ ОТМЕНЯЙТЕ ВСТРЕТИМСЯ МУЗЕЙ ДЕСЯТЬ ТРИДЦАТЬ СЕГОДНЯ ДЖЕФФРИ УЭЙД

– В свете последующих событий, – продолжал доктор, кивая на телеграмму, – я попытался кое-что вынести из изучения сего примечательного документа в соответствии с кое-какими блестящими идеями, которые я почерпнул из «Кинжала судьбы». Я внимательно осмотрел листок на просвет, чтобы найти водяной знак. С учетом того, что я не вполне знал, каким именно полагается быть водяному знаку, боюсь, что я упустил из виду то, какое зловещее значение может быть присуще его наличию или отсутствию. Однако же позвольте продолжить. Признаю, я был несколько рассержен на мистера Уэйда за то, что он два раза переменил все планы и в целом неуважительно отнесся к моему времени, но я отнюдь не собирался уезжать ни с чем. Я принарядился и взял с собой один том, который почти всегда при мне. Это очень редкая книга, первое издание на арабском первых ста «Ночей», вышедшее, как вы, возможно, знаете, в тысяча восемьсот четырнадцатом году в Калькутте; я собирался показать его мистеру Уэйду. Я уже довольно давно обещал доставить ему удовольствие взглянуть на эту книгу.

Он бережно вытащил из кармана книгу в кожаном переплете и положил на стол рядом с телеграммой в качестве очередного вещественного доказательства.

– Далее, – сказал он, приходя во все большее нервное возбуждение, – примерно в десять двадцать я сел в такси у отеля и направился к Музею Уэйда, до которого добрался ровно в десять тридцать пять… или же без двадцати пяти одиннадцать. Об этом я могу свидетельствовать с непогрешимой точностью, поскольку, пока я расплачивался с водителем, мои часы с не закрепленной в кармане цепочкой выскользнули у меня из пальцев и ударились о тротуар. С тех пор они встали, и я так и не преуспел в том, чтобы вновь заставить их ходить.

И вот из кармана появились часы и легли на стол рядом с телеграммой и книгой. Происходящее стало напоминать игру в карты на раздевание.

– Признаюсь, на секунду, – продолжал старик, пряча подбородок в воротник рубашки, – я поддался искушению остановиться перед входом в здание и погрузиться в задумчивое созерцание его чудесных бронзовых дверей – как говорят, точной копии тех ворот, которые украшали собой вход в Хашт-Бихишт, или «Восемь кругов рая шаха Аббаса Великого». И вот я на какое-то время забылся в этом созерцании, сжег пару-другую спичек, чтобы лучше рассмотреть иранские письмена на дверях, как вдруг меня вырвали из этого блаженного созерцания насмешки двоих прохожих, которые, по всей видимости, решили, что я только-только покинул трактир по соседству под названием «Пес и утка» и теперь не в состоянии попасть ключом в замочную скважину. Я с молчаливым достоинством снес эту клевету, и когда прохожие, так сказать, удалились, я позвонил в звонок, как мне и было велено. Двери отворились, и я увидел перед собой человека, о котором иногда упоминал мистер Уэйд, верный слуга с многолетним стажем, служивший в музее ночным сторожем. Кажется, его зовут Пруэн.

– О-хо-хо! Так он все-таки был там, – сказал я.

А старик, казалось, и не слышал этого. Он устремил на меня столь пристальный взгляд, что мне стало не по себе.

– Затем произошло то, – сказал он, – что я могу описать только как самое обыкновенное из всего необыкновенного, чему было суждено случиться за этими бронзовыми дверями. Проще говоря… Пруэн рассмеялся мне в лицо.

– Что-что он сделал? – спросил я.

– Рассмеялся, – объявил Иллингворт и скорбно кивнул, – прямо мне в лицо. Заманив меня внутрь с церемонной таинственностью, он осмотрел меня с ног до головы и издал звук, который я могу описать лишь как взрывную усмешку, от этого все его лицо собралось и вытянулось вперед. Затем он выдал что-то на жаргоне, который я не возьмусь воспроизводить. И сказал:

– Здрасте-здрасте! А кто это у нас тут такой?

Это удивительное и крайне неприличное поведение не вызвало во мне какого-то чрезмерного раздражения, однако же я ответил с некоторой резкостью.

– Любезный, я доктор Уильям Августус Иллингворт, – сообщил я ему, – думаю, мистер Уэйд ожидает меня. Не соблаговолите ли вы провести меня к нему?

К моему полному удивлению, его прыть не только не поутихла, но и возросла до невиданных масштабов. Скрипя и хихикая, он складывался пополам, держался руками за живот и раскачивался из стороны в сторону, каким-то удивительным образом практически не издавая при этом звуков.

– А, так это ты, ты тот самый! – вдруг сообщил он мне, переводя дыхание и утирая слезящиеся глаза. – Ух, тебе бы в холле выступать, чтоб меня так и эдак, ух, посмотрел бы я на тебя, у-у-у, не могу! – (Вот это его «в холле», как я впоследствии узнал, означало выступления артистов на сцене мюзик-холла, всяких там певцов, велосипедистов, акробатов и т. д. и т. п. Просто немыслимо предлагать такое священнослужителю.) – Ничего убедительнее я в жизни не видал, – прибавил старик, – вот ты-то и закончишь с убийством.

И все это, сэр Герберт, сопровождалось приступом громогласного хохота. Тут он вытянул свой длинный указательный палец и ткнул им меня в ребра.

Глава десятая

Чудеса ночи: как доктор Иллингворт Аладдина играл

На секунду мне показалось, что всему виной здесь алкоголь, хотя иных доказательств этому, кроме чудаковатого поведения Пруэна, не было. А потому я оглядел зал, в котором оказался, в надежде найти взглядом мистера Уэйда, вышедшего мне навстречу. На меня, несомненно, произвели большое впечатление благородство пропорций и пышность обстановки, залитой мягким белым светом, так напоминавшим лунный и подходившим для глубоких раздумий. Он придавал какой-то странный оттенок даже лицу этого одетого в синюю униформу низенького старичка, который скакал вокруг меня. И тут он обратился ко мне со следующим:

– Вначале пойди начальству покажись. Припозднился же ты… э-хе-хе… старый пес. – (Сэр Герберт, я лишь пытаюсь в точности все воспроизвести.) – Но он тебя простит. И даже выдаст предоплату, если попросишь, в таком-то наряде почему бы и нет.

Могу вас заверить, сэр, что ни в моем цилиндре, ни в моем фраке (самого обыкновенного, даже строгого фасона) не было ничего такого-то; я, соответственно, пришел к выводу, что здесь имеет место либо какое-то безумие,