Если ты никому не нужен... - Петр Искренов
В папке, которую я листал, факты вроде были расположены один к другому, но между ними зияли бездны. И это усугублялось тем, что эти бездны необходимо было преодолеть при абсолютном отсутствии данных о личности умершего. Мы располагали несколькими ориентирами: рост — метр восемьдесят шесть, вес — восемьдесят килограммов, предполагаемый возраст — между двадцатью пятью и тридцатью годами. Молодой, сильный, здоровый человек. Как видно по его фотографии, которую мы сделали, — и красавец. Если судить по его рукам, — рабочий. И вдруг, — крутой скат Перловской реки, огромная доза снотворного, при этом без единого грамма алкоголя…
На маленьких карточках я записывал предположения, невыясненные пока вопросы. В полвосьмого, как только я расположил карточки на столе и принялся гадать с чего мне начать, в кабинет неожиданно вошел мой помощник Славчо Кынев. Он у нас работает недавно, прислали сразу после училища, которое он окончил с отличием, держится подчеркнуто элегантно, проявляет ненормальные амбиции, стремясь быстро продвинуться но службе, однако, как я замечаю, эти амбиции лишь усугубляют его, и без того плачевное, состояние…
— Ну что, пасьянс сходится? — как-то небрежно спросил он.
— Увидим, — ответил я уклончиво. — Беги за кофе.
— Я принес из дома в термосе.
— Ну, тогда наливай, — и подставил свою чашку, вдохнув ароматного пара. — Здорово пахнет, сто чертей! Как ты его делаешь?
— Кладу больше кофе, — пожал плечами Славчо.
Вдобавок ко всему, он еще и прозаичен, и чувство юмора ему, кажется, еще в самом раннем детстве удалили, воображение его не отвлекает, так же как не мучают и возвышенные чувства.
— Сбегай к секретарю, проверь когда мы на доклад должны явиться, — сказал я. — А на обратном пути прихвати газеты…
Славчо нехотя удалился, а я опять склонился над карточками. И только сосредоточился, как мой помощник влетает в комнату так, будто за ним гонятся.
— Нам на доклад в одиннадцать, — засуетился он. — Шеф сейчас на совещании, — и склонился над моим плечом с видом соучастника. — Ну что, двигается?
Я прикрыл карточки локтями и вздохнул:
— Рассказать тебе один стишок?
— Какой стишок? — Славчо посмотрел на меня с недоверием.
— А почему нет? — сказал я. — Никогда не лишне… Думаю даже, что тебя освежит. Слушай… «Когда сижу я над листом, пытаясь к тайне подобрать ключи, то не заглядывай через мое плечо и сам Америко Веспуччи!».
— Ну, ты даешь! — покраснел Славчо и попытался придать своему восклицанию восторженную интонацию. Потом добавил, будто ничего не случилось. — Читаешь совсем как поэт!
Он уже пришел в себя и пытался уязвить меня.
— Да-а, — небрежно пожал я плечами, — ты ведь знаешь…
— Знаю, — прервал он меня. — Шестьдесят пятая аудитория, веселые студенческие годы и так далее…
— Только для многих этих лет было только два.
— А стишок чей? — с притворным интересом спросил Славчо. — Отлично звучит, знаешь ли…
— Знаю. А ты слышал о Георгии Константинове?
— Честно сказать, нет.
Признался так, будто добро мне сделал.
— Услышишь, — небрежно махнул я рукой. — Когда-то мы были друзьями. Дай сигарету…
Я закурил и оперся о спинку стула. Дым показался мне необыкновенно приятным и вкусным.
— Все разлеглось идеально, — кивнул я на карточки.
— Правда? — наклонился Славчо. — Можно я посмотрю?
— Пока нет, — остановил я его, зная, что слабая паутина моих первых предположений лишь запутает его в собственных мыслях. — Что на тебя произвело самое сильное впечатление в первый момент?
— Когда?
— Ну, когда… — я заколебался. — Когда мы его вытащили из реки.
— Ну-у… — задумался Славчо и неожиданно мямнул с пренебрежением. — Породистый экземпляр!
Я взглянул на него и усмехнулся. Опять это никчемное чувство неполноценности… Да, глубоко оно засело в нем. Напрасно он пытается скрывать его под умопомрачительной элегантной одежкой и вызывающими манерами нахального типа. Как любой мужчина невысокого роста он ненавидел высоких и красивых. «Человеческое это, — подумал я. — Когда тебе заслоняют солнце… А вообще-то, хороший парень, у него это пройдет… Мужчина переживает свой первый критический возраст, когда утверждается на службе… Конечно же, это пройдет… Пройдет и забудется».
— Значит породистый… — кивнул я озадаченно и сделал вид, будто передо мной возникли новые проблемы.
— Да, а что? Я что-то не так сказал? — смутился он.
— Напротив, ты был предельно точен, — успокоил я его. — Даже сам не можешь представить, насколько ты был точен…
— Делаем как можем, — заулыбался Кынев, но было видно, что он почувствовал подозрительные нотки в моей похвале.
— Из медицинского заключения известно, — продолжил я, — что этот красавец был отравлен… Огромная доза снотворного. А ты уже знаешь, кто так поигрывает со снотворным…
— Конечно, — кивнул он, — женщины… Обманул какую-то и — хоп…
— Хоп, это только в мультфильмах, Славчо, — прервал я его вразумительно. — И иногда в цирке… Смотри, — я показал ему фотографию.
На ней молодой мужчина выглядел как живой с развеянной надо лбом прядью волос, с прищуренными глазами и полуоткрытым хищным ртом, — настоящий марафонец, укротитель духа, красивый и мужественный, через несколько секунд после того, как пересек финиш, победитель, оглушенный овациями.
— Женщины его обожали безумно, — продолжил я глухим голосом, — ждали одного только его знака, преследовали его… Довольно-таки странно для этого века отчуждения, не правда ли? Хотя по сути, большинство любили его ради самих себя. Как красивую вещь. Это мужчина из грез, Славчо, хотя иногда он и относился к ним даже… как бы это сказать… неучтиво. Молодые надеялись, что он им подарит радость всей вселенной, а более зрелые и умные — хотя бы те радости, которые они упустили…
— А ты не преувеличиваешь? — искоса посмотрел на меня мой помощник.
— Ничуть, — я наклонил голову. — И самые добродетельные супруги заглядывались на него. Красота — это божий дар, Славчо. Этот красавец, — запомни! — не был отравлен женщиной… Хотя его смерть и связана каким-то образом с миром женщин.
— Ревность? — воскликнул Кынев.
— Скорее всего, — задумался я. — Некий индивидуум с ослабшей психикой, но, однако, весьма крепкий физически… Поднять восемьдесят килограмм — это не шутка…
— Не знаю, согласишься ли ты со мной, но беготни будет… — Славчо зевнул, вроде бы, сдержанно, но так подчеркнуто небрежно, что я обязательно должен был бы заметить его равнодушие.
— Да-а-а, — я с трудом сдержался, чтобы не зевнуть. — Осталось ли еще немножко кофе?
— Две-три капли, — прыснул Кынев
