Адские колокола - Джилл Джонсон

что, конечно, представляет проблему для университетского преподавателя. И хотя я вышла на работу уже девять месяцев назад, мне приходилось прикладывать усилия, чтобы общаться, смотреть людям в глаза и воспринимать чужие шутки. И не стану отрицать, что год, проведенный в изоляции, в компании одних только ядовитых растений, усугубил уже имевшиеся у меня проблемы социального толка.

На автоответчике мигала кнопка полученных сообщений, но я проигнорировала ее и прошла сразу на кухню, остановившись перед фотографией отца. На этом снимке он сидел за длинным столом в нашем фамильном доме в Оксфорде и читал потрепанный томик «Идиота» Достоевского. На столе перед ним располагались энциклопедия растений и цветов, потрепанная корзинка со свежими яйцами, секатор, три банки с водой с укрепленными в горлышках косточками авокадо, размякший сэндвич, древний лайтбокс, негативы и контрольное стекло, а также нож для подрезки веток. На крупном носу отца восседали очки, губы были поджаты в раздумье.

Я постучала костяшками пальцев по стеклу чуть выше его головы.

– Привет, отец. Я дома.

Мне стоило бы отправиться в постель, тем более вставать предстояло спозаранку, но вместо этого я поднялась по приставной лестнице и через люк в кухонном потолке выбралась на крышу, где располагался мой сад. Когда-то я приходила туда ежедневно, чтобы самым тщательным образом ухаживать за коллекцией ядовитых растений и следить, чтобы каждый экземпляр получал все необходимое. Но теперь уже мне не нужно было облачаться в защитный костюм, перчатки и бахилы, потому что самым опасным растением в коллекции являлась Euphorbia characias подвид wulfenii, чей сок мог вызвать раздражение и проблемы со зрением, только если втереть его прямо в глаза.

Я раскрыла складной парусиновый стул, принадлежавший еще отцу, села и выдохнула, отпуская все дневные тревоги, и в оранжевом отсвете ночного города передо мной начали вставать призраки утраченной коллекции.

Вместо фуксии у перил на южной стороне когда-то располагался роскошный Ricinus communis. Там, где сейчас толпились горшки с хризантемами, обитал Datura stramonium. Место коллекции Digitalis purpurea заняли пряные травы, а рядом с ними приютилась Еuphorbia, заменившая великолепный экземпляр Veratrum viride. А между ними там и сям в разноцветных горшках были расставлены однолетники: герань, петунии и анютины глазки.

При воспоминании о примерно пятидесяти драгоценных ядовитых питомцах у меня вырвался печальный вздох. Многих я вырастила из крошечных черенков до взрослых растений, вложив столько души и заботы, что они стали для меня словно родными детьми. А ведь некоторые из них были настолько редкими, что заполучить новый экземпляр я могла бы только чудом. И очень горжусь, что за двадцать лет я потеряла всего два растения, и то только из-за внезапно нагрянувших заморозков, которые стали неожиданностью даже для Садов Кью. Окинув крышу долгим взглядом, я в очередной раз осознала, что ни за что в жизни не завела бы себе такой сад – полный ярких пластиковых горшков, ненужных побрякушек, легкомысленных и бесполезных скульптур и растений, которым нечем было меня зацепить.

Помимо эуфорбии с ее практически безвредным соком этот цветник не мог похвастаться опасными, экзотическими или ядовитыми экземплярами, но чтобы порадовать мою португальскую подругу Матильду (которую я прозвала Душистым Алиссумом, в честь Lobularia maritima, чудесного небольшого цветка с мощным ароматом), я согласилась и на это. И согласилась превратить стерильное, строго организованное, практически лабораторное пространство в уютный уголок, где мы могли вместе позавтракать, почитать газеты и посидеть вечером, пока она потягивает вино, поскольку, как поведала Матильда, так выглядит быт счастливых людей. К тому же, признаться честно, до сих пор мне не особо везло в близких отношениях, и настала пора изменить ситуацию. Но вообще все было не так страшно – пусть мой сад не был даже тенью предыдущего, я по-прежнему могла приходить сюда, чтобы переварить дневные впечатления, понаблюдать в телескоп за звездами, планетами и даже, временами, метеоритным дождем. Или за соседями в окнах ближайших домов.

Ночь выдалась ясная, и даже несмотря на городскую засветку, я видела звездные россыпи на небе, но сегодня астрономия меня не прельщала. Подойдя к телескопу, я направила его на обрамленные террасами этажи напротив и приступила к наблюдениям. Вот они, все на месте, мои соседи. Еще совсем недавно я воспринимала их только как объекты для изучения, даже записывала в тетрадях график их приходов и уходов и планировала опубликовать эти изыскания, но потом обнаружила, что это живые люди, со своими жизненными историями.

С тех пор, как я вернулась на работу, их существование претерпело некоторые перемены. Больше не было видно собаки, с которой женщина с голубыми волосами и костылями делилась бисквитами. Скандалящая парочка, вечно тренировавшая четыре танцевальных па, наконец-то перешла к следующим четырем. Юноша, бесформенным мешком сидевший за компьютером, гоняя в игры и литрами поглощая энергетики, пересел в офисное кресло и теперь скрючивался над клавиатурой. Молчаливая одинокая девушка с двумя косами, вечно листавшая телефон, обзавелась подругой, с которой они вместе валялись на кровати, синхронно листая телефоны и время от времени покатываясь со смеху. Но высокий сутулый мужчина, на лице которого я ни разу не видела улыбки, все так же часами простаивал перед висящей на стене фотографией матери с ребенком, только похудел и сгорбился еще сильнее.

Вглядевшись в сад у дома напротив, я заметила яркий отблеск луны на белых волосах: моя восьмидесятипятилетняя подруга Сьюзен с фонарем в руке, шаркая, обходила сад, собирала улиток и перекидывала их через стену. Когда мы только познакомились, я дала ей прозвище Черноглазая Сьюзен, в честь Rudbeckia hirta, многолетних степных цветов с желто-оранжевыми лепестками и листьями, покрытыми жестким пушком, который кололся, вызывая легкое раздражение, но вреда не причинял. Сьюзен давно уже не раздражала меня – более того, я с уверенностью могла назвать ее подругой. Лучшей подругой. Мои губы тронула улыбка. Как-нибудь я скажу ей, насколько бесполезен ее еженощный моцион, ведь улитки обладают инстинктом возвращаться в место обитания.

Я перевела телескоп на окна квартиры над садом Сьюзен и не смогла остаться спокойной при воспоминании о загадочной молодой женщине изумительной красоты, жившей там год назад и скрывавшей мучительные тайны. Я прозвала ее Психо, в честь Psychotria elata, поскольку полные губы женщины до ужаса напоминали яркие алые прицветники этого растения. Признаюсь, я была немного одержима ею в прошлом году, но регулярно напоминаю себе выкинуть все мысли о Психо из головы. И все равно сижу сейчас и смотрю на окна ее пустой квартиры…

Я вздохнула от этих воспоминаний.

– Это ты, дорогая? – окликнула Сьюзен, глядя снизу вверх с выражением