С тех пор как ты ушла - Сагит Шварц

взяла меня на руки в роддоме и назвала «своей маленькой фасолинкой». На золотой подвеске была гравировка с моим именем и датой рождения, а еще сверху слева виднелась небольшая царапинка.

Из-за письменного стола мне не видно, есть ли на фасолинке надпись или царапина. А проверять страшно. Потому что возникает ощущение, будто все, что я знала о своей жизни, в любой момент может перевернуться вверх тормашками и оказаться неправдой. И тогда выяснится, что человек, якобы любивший меня больше всех на свете, вполне вероятно, попросту меня бросил.

Отвага – это не то же самое, что отсутствие страха, внушаю я своим пациентам. Отвага – это когда действуешь вопреки страху. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и встаю.

И вот я уже хромаю по ковру, и боль в лодыжке почти не отвлекает от стука сердца, которое так бешено барабанит в груди, что, кажется, готово прямо здесь и сейчас проломить ребра и вырваться наружу.

Снова закрыв глаза, я поднимаю браслет и сперва крепко стискиваю его в кулаке, а потом медленно поднимаю веки и разжимаю пальцы.

Мое имя, дата моего рождения и царапинка в левом углу подвески на месте.

Голова внезапно тяжелеет. Комната начинает вращаться. Чтобы не грохнуться на пол, я быстро опускаюсь на диван, сжимая мамин браслет и пытаясь успокоить себя глубоким вдохом и очень медленным выдохом.

Неужели мама действительно жива? Да еще, как сказала лжепациентка, живет в одном штате со мной. Такая возможность просто не укладывается в голове.

Дрожащей рукой тянусь к мобильному телефону и отменяю все утренние приемы. Я ведь и думать-то толком не могу, не говоря уже о том, чтобы кого-то консультировать.

Не знаю, как быть дальше, зато очень хорошо знаю, что не могу сейчас оставаться в одиночестве.

* * *

Я стою перед домом Эдди на бульваре Пико и стучу в дверь. Он открывает, явно растерянный оттого, что я явилась к нему среди недели, да еще с утра.

– Ничего не случилось? – спрашивает он. – А то нам в школу пора.

У него за спиной возникает Сара с рюкзачком в розовых и фиолетовых тонах.

– Привет, Лима!

– Не хочешь к нам присоединиться? – предлагает Эдди.

Меня на время затягивает реальность повседневной жизни. Если я вместе с ним повезу его дочь в школу, он может вообразить, будто я склоняюсь к переезду. Мне не хочется вводить в заблуждение ни его, ни Сару, и я отчаянно пытаюсь придумать предлог, чтобы отклонить его предложение.

Сара поднимает на меня большие голубые глаза.

– Тройную порцию, – говорит она.

Ее слова трогают меня до глубины души. Когда мы с Эдди ведем ее поесть мороженого, то каждый раз покупаем рожок с тремя шариками, а потом делим его между собой. Это потому, что я как-то рассказала им историю о своем последнем путешествии вместе с родителями, перед самой маминой смертью. Тогда мы поехали на лето в Италию и, в каком бы городе ни оказывались, всегда покупали тройное джелато – одно на всех.

Мама носила в кошельке фотографию, на которой мы втроем сидим в Риме на Испанской лестнице и едим рожок мороженого с тремя шариками. Кошелек после ее гибели украли вместе с браслетом, так что этого снимка мы больше не видели. Когда мамы не стало, я и другие фотографии из того путешествия никогда больше не разглядывала. Они были лишним напоминанием о прежних временах, когда наша семья еще состояла из трех человек, а у меня не пропало желание есть мороженое.

Сара все так же стоит передо мной в ожидании ответа.

– Конечно! – говорю я.

Она сует ладошку мне в руку, и мы вместе идем к машине Эдди.

Доезжаем по бульвару Пико до частной школы, где учится Сара. Эдди останавливает автомобиль у ограничительной линии, выходит и огибает машину, чтобы открыть для дочки заднюю дверь. Та выбирается из салона, и они обнимаются на прощание.

– Люблю тебя, – говорит Эдди.

– Люблю тебя, папочка, – раздается в ответ.

Девочка машет мне в окошко, я тоже ей машу.

Эдди возвращается за руль и поворачивается ко мне:

– Что происходит? Почему ты не на работе?

– Кое-что случилось, – сообщаю я.

– С каким-то пациентом? – уточняет Эдди.

– Не то чтобы… – Я замолкаю. Лодыжка еще ноет, и все, что случилось утром, начинает постепенно до меня доходить. – Поехали к тебе, я лучше там расскажу.

Оказавшись у него дома, я действительно все рассказываю: про поддельную пациентку, про то, как она сказала, что моя мама еще, может быть, живет где-то в Сан-Франциско, про браслет.

– Ого, – тянет Эдди, осмысливая мои слова. – Ты знаешь, кто эта девушка?

– Она не сообщила своего настоящего имени, – вздыхаю я. – Сказала, если я его узнаю, это может быть очень опасно для меня. И что люди, которые охотятся за мамой, станут преследовать и ее, если пронюхают, что мы встречались. Я погналась за ней, но она оказалась быстрее. Эдди, я должна ее найти.

– А как насчет камер видеонаблюдения в вашем бизнес-центре, в вестибюле например? – спрашивает он.

– Никогда раньше не обращала внимания, есть они или нет, – признаюсь я.

– Потому что если мы добудем ее изображение с камер, то сможем выяснить, кто она такая. Просто загоним картинку в приложение для распознавания лиц.

Во всем, что касается таких высокотехнологичных штучек, Эдди ас. Он инженер-программист: создает, отлаживает и разрабатывает программное обеспечение вроде операционных систем, бизнес-приложений и систем сетевого управления, которые разные компании используют в делопроизводстве. Он везунчик, потому что может работать из дома, а с тех пор, как он стал одиноким отцом, это просто благословение.

– Даже если камеры и есть, она была в бейсболке, чтобы спрятать лицо, – сообщаю я.

– Никогда нельзя знать заранее, – обнадеживает Эдди. – Может, под каким-то углом лицо и мелькнуло. Поедем и выясним. Я за руль. – И он берет ключи от автомобиля.

– Разве тебе не надо работать? – спрашиваю я.

– С делами позже разберусь, – бросает он.

– Спасибо.

Я благодарна Эдди за доброту. Он знает и о том, как сильно подкосила меня потеря мамы, и о расстройстве пищевого поведения, с которым я боролась в старших классах, когда ее не стало. Как-то раз я даже призналась, что заставила отца пройти через ад и потому чувствую себя виноватой в его смерти от рака легких, но Эдди лишь посочувствовал мне.

– Чему я научился у себя в группе поддержки, так это тому, что каждый по-своему проживает горе, – сказал он тогда.

Он до сих пор ходит раз в месяц на собрания группы поддержки овдовевших,