Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

дальнейшим лечением и не оплатила счета, которые отправила ей Стейси, – никак не ответив ни на первое, ни на второе, ни на последнее уведомление. И тогда Стейси отправила их в коллекторскую компанию, чтобы получить причитающуюся нам пару сотен долларов. Такова обычная в таких случаях практика – так мы всегда поступали, когда счет не оплачивался вовремя. Но когда тот юрист начал рыться в чисто медицинских документах, я ничуть не удивился. Рано или поздно все равно поступила бы жалоба, обвиняющая клинику в профессиональной небрежности.

Изучив ситуацию, я обнаружил, что после удаления зуба у миз Грей развилась тяжелая инфекция, из-за которой она попала в больницу с таким опухшим лицом, что едва могла дышать. Тысячи людей ежегодно попадают в больницу со стоматологическими инфекциями, и несколько десятков из них в итоге умирают. К счастью, Мелинда Грей избежала такой участи, хотя ее проблема еще более усугубилась тем фактом, что она не явилась на повторный прием и не позвонила мне, когда начали проявляться все эти нехорошие симптомы: выделения, отек, боль. Я сразу назначил бы ей антибиотики и быстренько все это убрал, но это в планы миз Грей, судя по всему, не входило. Она утверждала, будто и знать не знала о рисках, связанных с этой процедурой – что подтверждалось тем фактом, что в документах так и не нашлась подписанная ею форма информированного согласия, – и что я проявил преступную небрежность, не назначив антибиотики в день операции.

Другие врачи могли бы назначить антибиотики не потому, что она в них нуждалась, а просто для профилактики. Но это не было вопиющей ошибкой, это даже не было недосмотром. По моему профессиональному мнению, я поступил правильно.

Где-то в глубине души я с самого начала знал, что меня ждет судебный иск о врачебной халатности, хотя так и не смог заставить себя признаться в этом Кларе, которая на шестом, а затем и на седьмом месяце изнурительной беременности явно не нуждалась в том, чтобы ее беспокоили плохими известиями. Оставался также тот факт, что в некотором смысле мне было стыдно за неизбежный судебный процесс, за это обвинение в небрежности, которое отбрасывало темную тень на все мои усилия обеспечить наилучший уход за моими пациентами. Я всегда старался и быть, и выглядеть порядочным человеком, чему этот иск явно не способствовал, превратив меня в невнимательного и неряшливого типа. Выглядел я далеко не лучшим образом.

В последующие дни и недели я начал назначать антибиотики своим пациентам всякий раз, когда мое вмешательство было связано с кровотечением. Это было практически признанием моей собственной вины. Я знал, что в ходе разбирательства это может выйти мне боком, но просто не мог удержаться. Меньше всего мне хотелось, чтобы еще кто-то из моих пациентов оказался в отделении неотложной помощи с инфекцией, проникшей в мозг, и отеком, перекрывшим дыхательные пути.

Я знал, что рано или поздно миз Грей подаст на меня в суд и мы всё уладим, хотя вопрос о том, как именно все это уладится, оставался открытым: мысли о размерах компенсации, которую с меня могут потребовать, не давали мне спать по ночам – перед глазами крошечными червячками плавали долларовые значки.

Я лежал в постели, прикидывая стоимость пребывания Мелинды в больнице, внутривенных инъекций антибиотиков, обезболивания, оплаты услуг отделения неотложной помощи – даже не принимая во внимание испытываемые ею боль и страдания. Единственное, что меня волновало, это сколько она потребует денег – двадцать пять тысяч, пятьдесят тысяч… Черт его знает. У меня есть страховка на случай врачебных ошибок, но я все равно не мог не думать о том, как подобный иск повлияет на мою репутацию и практику. Стоило мне закрыть глаза, как я сразу видел перед собой лицо Мелинды, ее милые искренние глаза, и иногда мне хотелось влепить ей такой же апперкот, как некогда Коннор. Я целыми ночами думал об этом, представляя себе, как избиваю Мелинду Грей до полусмерти, так что, проснувшись утром, был измучен бессонницей и всеми этими воображаемыми усилиями от избиения женщины, которая пытается разрушить мою счастливую жизнь.

Я начал много времени проводить в «Гугле». Выискивать там всякие странные вещи, сам не зная зачем. Например, способы выпутаться из этой передряги. Я набрел на несколько интернет-форумов, на которых сидели люди, оказавшиеся примерно в той же ситуации, что сейчас и я. Некоторые утверждали, что очень важно принести извинения тем, кто так или иначе пострадал от твоих действий. Жизненно важно. Это частично подтверждалось статистическими данными, согласно которым иски о халатности часто отводятся, когда практикующий врач извиняется за свою ошибку. Но дело-то в том, что я не совершал никакой ошибки! И признание в том, что все-таки совершил, выставило бы меня в невыгодном свете.

Потом я начал рассматривать другие варианты, прикидывая, что произошло бы, если б я уничтожил медицинскую карту Мелинды Грей, когда адвокат впервые попросил ее предоставить, – если б захватил с собой в клинику спички и проследил, как все это сгорает без следа.

Но теперь было уже поздно дергаться.

Приходили мне в голову и другие варианты спасения, например сбежать или инсценировать собственную смерть. Это казалось чем-то чересчур уж экстремальным, и все же, когда я лежал ночью в постели с раскинувшейся рядом Кларой – и ее нежного мурлыкающего дыхания оказывалось недостаточно, чтобы убаюкать меня и унести в страну грез, – я представлял себе, как живу где-нибудь в Дубае, на побережье Персидского залива, откуда, насколько я знал, меня не могут экстрадировать в Соединенные Штаты. Когда придет время, я пошлю весточку Кларе, Мейси и малышу, и они присоединятся ко мне в Дубае. Как это сделать, я понятия не имел. Все это было просто фантазиями, которые со временем становились все более изощренными, так что в те напряженные ночи, когда не мог уснуть, я начинал прикидывать, как бы я это проделал, как бы исчез. И мне пришло в голову вот что: бросить где-нибудь свою машину с распахнутыми дверцами и кровью на сиденьях. Моей кровью. Не в таком количестве, чтобы реально истечь ею, – просто достаточном, чтобы вызвать беспокойство, – а потом успеть на ближайший самолет до Дубая.

Клара

Сижу на заднем сиденье, прижимая Феликса к груди. Мы оба завернуты в черно-белое клетчатое одеялко, чтобы прохожие не видели, как он тщетно пытается сцедить молоко из моей груди. Я делаю это по привычке, хотя мне совершенно безразлично, что там увидят прохожие. Мой взгляд по-прежнему прикован к черному