Анна и Сергей Литвиновы - Боулинг-79

А уже на следующий день телега с красочным описанием буйств молодого медика полетела в его институт.

Его исключение из заграничного отряда МЭТИ было предрешено.

Спустя неделю, правда, отчислили из вуза и хозяина комнаты, где творилась пьянка, – Бонифация. Но он, во-первых, и без того висел на волоске. А потом, утешал себя Володька, недаром сказано (советским вождем, между прочим): «Лес рубят – щепки летят».

В итоге в стройотряде «Дрезден-79» образовалась вакансия врача.

Ее потребовалось срочно заполнить, пока кандидатуры бойцов еще не утвердил институтский партком.

По этому поводу командир и комиссар восточногерманского стройотряда срочно встретились в курилке близ той кафедры, где вожак вот уже в течение пяти лет являлся аспирантом.

– Есть у меня на примете одна кандидатура, – сказал Володька, затягиваясь дефицитной «Явой». – Хорошая девчонка. Второй мед, четвертый курс. Некапризная и готовит хорошо.

– Твоя, что ль, чувиха?

– Не, соседа моего по комнате, Валерки. Он тоже едет.

– Похвальная забота о друге, – хмыкнул командир. – Как зовут герлу? – Командир, чтобы показать, что он страшно близок к студенчеству, время от времени, к месту и не к месту, употреблял молодежный жаргон.

– Лилия Велемирская.

– Лилия? – скривился командир. – Велемирская? А как у нее с пятым пунктом?

– Все чисто, я специально узнавал.

– Ну, давай тащи документы на свою девчонку. Копаться да выбирать у нас времени нет.

…Вот так друг и сосед по комнате получил от Володьки роскошнейший подарок. Теперь Валерка не просто ехал за границу. Он отправлялся за рубеж с любимой.

Молодой артист даже думать боялся – однако все равно само собой мечталось… Вот они идут с Лилькой по готической улице… Заходят в кабачок, и кельнер притаскивает им по бокалу запотевшего настоящего немецкого пива… Посещают универмаг, где видимо-невидимо товаров, и он выбирает и дарит своей девушке красивое платье – а, может, даже купальник…

Документы на Лильку, вместе с прочими, были поданы в партком.

Наступили первомайские праздники.

Обычно иногородние студенты разъезжались на эти несколько дней по домам. Финансы позволяли. К примеру, билет до Горького, с пятидесятипроцентной студенческой льготой, стоил пять с полтиной – чуть дороже бутылки водки и гораздо дешевле коньяка.

Но на тот Первомай Валерка домой не поехал.

Не хотелось ни на один день расставаться с Лилей.

Пришлось вызвать на переговоры маму. Наврать, что образовался хвост по промышленной электронике, и надо срочно сдать три контроши. Мама поахала, погрустила, рассказала, каких пирогов собиралась напечь – но что она могла поделать?

А Валерка вместе с Л идей, а также несколькими друзьями из агитбригады, и друзьями этих друзей, отправились в поход по Подмосковью.

Оля-Ундертон, кстати, сначала тоже собиралась, а потом от путешествия отказалась – сослалась на домашние хлопоты: «Предки картошку заставляют сажать».

Оставшийся народ решил сплавляться на байдарках по Пахре. В компании имелась пара завзятых походников, у которых и байды, и палатки, и опыт наличествовали.

Валерке с Лилей оставалось лишь разыскать в столичных пунктах проката и абонировать по рюкзаку и спальнику, да провизией запастись. Лилька – вот молодец! – достала где-то не только настоящей тушенки, но и – о чудо! – палку сырокопченой колбасы.

Подмосковные реки в ту пору на Первомай бороздили целые флотилии байдарок.

По вечерам, когда группа вставала на стоянку, в округе мерцали десятки костров. Пели, выпивали, в гости друг к другу ходили.

Компании объединялись. А почему бы и нет? Чего им было делить (кроме девушек, конечно)? Все равны как на подбор: студенты, аспиранты, инженеры, младшие (правда, случались и старшие) научные сотрудники. Ни у кого (пока?) не имелось ни дач, ни машин. Квартиры – и те были далеко не у всех.

А чем сидеть в общагах и коммуналках и давиться водкой со студнем, ребята выбирались на свежий воздух ради легких физических нагрузок и общения с себе подобными. И даже песни у всех были одинаковыми:

Ты у меня одна, словно в ночи луна… или Милая моя, солнышко лесное…

Словом, и днем, на тихой воде было замечательно, и вечером, у костра, – но самое прекрасное для Валерки происходило ночью.

Они с Л ил ей помещались в одной палатке. Словно Роберт Джордан со своей Марией забирались в один спальный мешок.

И Валерка не видел, а мог только осязать ее длинное тело. В разных местах оно было то прохладным, то горячим. Рядом в темноте сверкали ее глаза.

В особые моменты Лиля, чтобы не кричать, закусывала одеяло. Валерка впивался зубами в собственную руку.

По утрам они спускались к реке умываться бледные, с синяками под глазами – но лица у обоих светились.

Друзья, конечно же, завидовали Валерке, но никто не предпринимал никаких попыток Лилю отбить. Все вели себя совершенно по-рыцарски.

Слава богу, никто никуда не торопился, и днем оНи чаще сушили весла, сплавляясь по течению. И слышно было, как в плоскую воду капают с весел тихие капли…

Они вернулись в столицу четвертого мая.

Начались занятия.

А спустя два дня Володька вернулся домой мрачнее тучи.

– Что это вы такой суровый, сэр? – полюбопытствовал Валерка.

– Я? – ненатурально удивился Вова. – С чего ты взял?

– Да, не актер вы, сэр. Далеко не актер.

– Ну, где уж нам.

– Так что случилось? Поведай заинтересованной публике.

Володя еще больше нахмурился и пробормотал:

– Ладно… Чего уж там тянуть… Все равно надо сказать…

А потом брякнул:

– Тебя не берут в Дрезден.

– Меня? За что?

– Понятия не имею. Твою кандидатуру не утвердили на парткоме.

– Но почему?!

– Ты же знаешь, они там ничего не объясняют. Сказали, нет – и все.

– О господи! А Лилька?

– А что Лилька?

– Она-то едет?

– А почему нет? Ей-то что сделается? Ее утвердили.

Валерка выдохнул в сердцах:

– Скоты.

Рушилась его мечта. Он не пройдет, как европеец, обнявшись с девушкой, по средневековой улице. Он не сядет с ней – глаза в глаза – за столиком на террасе. Они не будут целоваться на мосту через Эльбу.

– Господи, – пробормотал Валерка, – что ж я им сделал-то?

– Не зна-ю, – отчетливо проговорил Володя. – Никто ничего не знает, ни командир, никто. Я ж говорю: они не объясняют. Но, я думаю, это из-за «Бани».

– Из-за «Бани»?! А какая связь?

– Есть такие вроде сведения – ничего определенного, но говорят, – что в парткоме твоя «Баня» не понравилась.

– Гос-споди, но это ж Маяковский! Я ж там ни строчки ни добавил, ни убавил! Про него даже Сталин сказал: лучший, талантливейший поэт нашей эпохи!

Володька вздохнул:

– Вот именно…

– А что? – встрепенулся приятель.

– Эх, напрасно я тебе сказал… Кто знает, что им там в голову взбредает, в этом парткоме…

– Дрезден и Маяковский – какая связь?!

– Откуда я знаю!

– Они, что, там, – Валера вскинул перст к потолку, – теперь боятся, что я в ГДР Пастернака на сцене поставлю?.. Или Солженицына?!

– Не ори. И не дури.

– Да-а… – протянул Валерка. – Гребаная советская власть…

Совершенно центрально замечено, – вздохнул Владимир. – Именно гребаная… Но ты же знаешь, будешь на нее ножку подымать – неприятностей не оберешься.

– Ну и пусть.

– Из комсомола вышибут.

– Ну и хай с ним, с твоим комсомолом.

– Так ведь тогда и из института – тоже.

– Ну и хай с ним, твоим институтом.

– Ладно, чувачок, не дури. Я понимаю, обидно. Но даст бог, через год поедешь. Вся эта история забудется, и поедешь.

– Не стану я у них больше заграницу эту шкребаную клянчить. Никогда!

– Все, старичок, давай забудем. А зато смотри, что у меня есть.

И Володька раскрыл свой дипломат – а там одна к одной стояло шесть бутылок пива «Старопрамен». Настоящего! Чешского!

Это была сенсация.

– Откуда?! – выпучил глаза Валерка.

На «трех ступеньках» 8 давали. По три в руки, но я там ребят упросил, мне доппаек взяли.

Чешское пиво, конечно, не могло скрасить известия, принесенного Володькой, однако оно приятно оттенило его горечь.

И в тот вечер Валерка впервые в жизни напился до беспамятства. Остались в памяти какие-то обрывки. Они сидят в комнате Бонифация, провожают парня – его отчислили, и завтра он уезжает в родной Донецк. Зачем-то пьют с ним на брудершафт, хотя и без того всю жизнь, естественно, были на ты.

Вот они маршируют с Бонифацием и Феликсом по ночной Москве. Водки, само собой, не хватило, и они идут в таксопарк: всем известно, что у таксеров в любое время ночи можно разжиться огненной водой по червонцу за бутылку.

А все прочие события вечера и ночи вылетели из Валеркиной головы напрочь.

Он даже заснул на своей койке в «скафандре» – то есть не раздевшись.

И Лиле не позвонил – хоть она и ждала в тот вечер его звонка.