Медная роза - Андрей Михайлович Дышев

– Ты никогда больше с ней не встретишься! – сквозь зубы процедила Ольга. – Ты будешь гнить на нарах, подонок, и она тебя быстро забудет!

– Если бы это было самое страшное в моей жизни, – произнес Глеб и, схватившись за лицо, вдруг заплакал навзрыд. Слезы просачивались под ладонями, стекали на подбородок, плечи его содрогались.

– Ольга, как ты можешь… Это грубо! Это жестоко! – заволновалась мама и как наседка к цыпленку подлетела к Глебу.

– Он стрелял в Сергея, – глухим голосом ответила Ольга и запрокинула голову, изо всех стараясь удержать в глазах слезы. – Этот негодяй убил Сергея…

– Может, это какая-то ошибка? – Мама мучительно искала выход из трудного положения и не знала, обнять ей Глеба или не стоит.

– Нет, мама, это не ошибка, – ответил Глеб дрожащим голосом. – Это правда…

– Какая она тебе мама, дерьмо! – взвилась, словно от боли, Ольга.

– Господи… – прошептала мама, отступила от Глеба на шаг и трижды перекрестилась. – Вот беда-то какая…

Глеб совладал собой, хотя слезы все еще лились по его лицу. Широко раскрывая рот, словно вытащенная на сушу рыба, и глотая слезы, он принялся неточными движениями поправлять рубаху, галстук, застегивать пуговицы пиджака.

– Прости, Оленька, – изо всех сил мужаясь, сказал он. – Извини, что я посмел назвать Ирину Геннадьевну мамой. Прости. Так получилось. Не по злому умыслу, а от сердца. Я ведь никогда не знал своей мамы. В детском доме были воспитательницы, я их называл по имени-отчеству… Без злого умысла я произнес это слово… Видит Бог, без злого умысла… Ирина Геннадиевна очень близкий для меня человек…

– Проваливай! – глухо произнесла Ольга.

– Не говори так, дочь! – взмолилась мама. – У меня сердце разрывается всё это видеть и слышать!

– У меня тоже…

– Я уйду, – затягивая галстук потуже, произнес Глеб. – Я, конечно, уйду. Всё равно мне с таким грузом больше не жить. Я тюрьму восприму с облегчением. Но не стану замаливать грех. Потому что… потому что я не мог поступить иначе. И если время повернуть вспять, я снова бы выстрелил…

– Я сейчас кину в тебя вазу, – произнесла Ольга.

– Погоди, – часто дыша, словно после продолжительного бега, ответил Глеб. – Дай мне всё сказать. Другого случая уже не будет… Я тебя, Оленька, чисто и искренне любил много лет подряд. И сейчас я тебя люблю больше своей жизни. Ты, твоя мама и твоя дочь – это для меня всё, и смысл, и суть, и радость жизни. Я впустил вас в свое сердце сразу и навсегда, как взрыв, как океанскую волну…

– Мне тошнит от твоих слов, – процедила Ольга.

Мама начала всхлипывать. Не сдержавшись, она прижалась к груди Глеба, щедро поливая ее слезами.

– Моя вина только в том, – продолжал Глеб, сглатывая слезы, – что я, дурак, пытался казаться тебе совсем другим человеком, чем был на самом деле. Я наивно полагал, что ты крепче меня полюбишь, если я стану богатым, сильным, уверенным в себе. И я лез из кожи вон, чтобы крепко встать на ноги, чтобы сделать себе карьеру. Я – ха-ха, это смешно, очень смешно! – часами стоял перед зеркалом, отрабатывая громкий голос, волевой взгляд и тренировал смелое выражение лица. А на самом деле я как был, так и остался слабым, легко ранимым и впечатлительным человеком. Только ты об этом не знала. Ты не знала, каких усилий мне стоило корчить из себя преуспевающего и самодовольного бизнесмена. Я жил только одной мыслью и надеждой на то, что ты станешь моей. Я готов был в лепешку расшибиться, чтобы сделать тебя счастливой…

– Глеб, – прервала его Ольга измученным голосом. – Я ненавижу тебя. Я не могу больше тебя слушать. Уходи быстрее!

Она обессилено опустилась на диван. Ее знобило. Мама вытирала краем фартука слезы.

– Еще два слова, – пообещал Глеб. – Я не буду прятаться от милиции. Зачем? Какой смысл жить на этой планете, среди этих людей, если у меня не будет тебя? Я до последнего надеялся, что смогу завоевать твое сердце. Мне казалось, что наше счастье совсем близко, можно протянуть руку и потрогать его… Но тут появился он, этот парень. Оленька, я сразу почувствовал, как он выталкивает меня из этой жизни, как отрывает нас друг от друга, как раздавливает меня. Он сильный, высокий, у него на груди ордена, а за плечами – война. Куда мне с таким тягаться? Но ведь он отбирал мое, то, что ему не принадлежало! (Глеб зажмурил глаза, потряс головой, и на его щеки снова выплеснулись слезы). И я понял, что мы вдвоем… что нам…

Он не договорил, слезы начали душить его. Мама запричитала:

– Глебушка, ну не убивайся же ты так! Не кори себя!

– Что толку, мама… – прошептал Глеб, бережно отстраняя от себя женщину. Ксюшка захлопала мокрыми глазами, шмыгнула носиком и погладила Глеба по рукаву.

– Мне тебя жалко… И зайка плакать будет…

– Прощайте, – прошептал Глеб. – Простите, если сможете…

Он уже повернулся, чтобы выйти в прихожую, как в дверь позвонили. Мама встрепенулась, оглядела комнату, будто выбирала, которому можно было бы поручить открыть дверь, приложила палец к губам и на цыпочках вышла в прихожую. Она с опаской приблизилась к глазку, как к дулу пистолета, и тотчас отшатнулась от него.

– Это милиция! – прошептала она, округлив глаза.

Глеб вздрогнул и непроизвольно прижал руки к груди, словно защищался от удара. Он выглядел так, словно палач вел его на эшафот: голова безвольно опущена, плечи приподняты, в глазах – покорность судьбе и жалкий страх. Ольга вскинула голову, резким движением смахнула с лица слезы и как-то странно взглянула на Глеба. В ее взгляде можно было заметить и мстительный огонек, и легкое недоумение, словно она хотела сказать: что, уже? так быстро? вот и всё?

Мама вышла из оцепенения первой, отреагировав быстро и неожиданно. Она схватила Глеба за руку и потащила его за собой в детскую комнату. Казалось, Глеб плохо понимает, что происходит, и ничего не спрашивал, не сопротивлялся. Мама второй раз метнулась в прихожую, сорвала с вешалки куртку Глеба, подняла с пола его ботинки и закинула всё это в детскую. Ксюшка развеселилась, как от забавной