Последний кайдан - Элла Чак

Хатиро участилось сердцебиение. Небось решил, что я струсила.

Только бояться нужно было не мне.

Вздрогнул Хатиро по-настоящему, когда я остановила его, обогнув своими горячими пальцами его ледяную руку, и зашептала почти что в шею, промазав мимо уха:

– С вами ещё кто-то живёт? У дедушки есть сиделка?

– Нет никого! Ш-ш-ш! – приложил он палец к губам.

– А собака у вас есть?

– Они слишком дорого стоят, мне запретили её заводить.

– Может, кошка? Жирная и… размером с пуму?

– Нацуми, чего ты заладила?! Здесь только мы с дедулей живём! У меня нет даже хомяка или ящерицы! Были муравьи, но дедуля их потравил.

«Нет, – подумала я, – здесь живёт кто-то ещё… И побольше муравья».

Я с рождения чувствую присутствие мёртвых. Они приходят, как духи юрэй – бестелесные, прозрачные. Чаще, чем юрэй, мне встречаются ёкаи. Этих существ я могу насчитать под тысячу. Но ёкаи не спешат контактировать со мной и чаще всего убегают, удивлённые тем, что я вижу их.

Пару дней назад по дороге домой после школы я встала, вжавшись в стену, почти распластавшись по ней и крепко стиснув зубы. Мимо шли прохожие. Возле меня, обмахиваясь веером, остановилась неравнодушная женщина с добрым лицом, а за её спиной замерли два пожилых икирё[41]. Мужчина и женщина положили руки прохожей на плечи и что-то зашептали ей о том, как сильно любят свою дочь.

– Что, девочка? Оса? Ты осу испугалась? Нет тут никакой осы, тебе нечего бояться!

– Бегите, – прошептала я, – бегите туда, где ваши родители!

– Что? Мои родители? Они ждут меня дома. Им много лет, а я пошла за лекарством.

Я резко поклонилась ей и ответила:

– Надеюсь, они вас дождутся.

Мы с Хатиро прошли мимо ванной, где всегда оставалась распахнутой створка сёдзи, и параллельно нам прошла икирё молодой женщины. Я вцепилась в рукав Хатиро.

– Фудзико!.. Кто такая Фудзико?

– Фудзико-сан? Так зовут тётю, сестру моего папы. А что?

– А где она?

– В Кобе живёт. А почему ты спрашиваешь? Зачем она тебе?

– Она не умерла, не болеет?

Хатиро замер на месте, и я врезалась в его спину.

– Ты чего дрожишь?

Кажется, он передумал сердиться на меня за то, что я назвала его тётю не то больной, не то мёртвой, увидев, как я напугана. А кто бы на моём месте не испугался, увидев женщину, из разрезанного горла которой с бурлящей пеной вырываются слова? «Фудзико» – это всё, что она произносила.

– Нацуми, тебе холодно? Сейчас лето, но если хочешь – вот, возьми.

Он дотянулся до коробки в прихожей и обмотал мою шею тёплым красным шарфом.

Икирё Фудзико с перерезанным горлом стояла за спиной Хатиро. Её голова из-за глубины пореза опрокидывалась назад, держась только на хребте, но когда Фудзико удалось швырнуть её на плечо, бескровные синие губы тронула улыбка, и я услышала ещё два слова: «Не он…»

Хатиро продолжал держать края шарфа.

– Ну что, согрелась?

– Да, – ответила я, когда перестала видеть Фудзико. – Идём.

Я переключилась на подсчёт немытых чашек, пока мы миновали кухню с раковиной, полной грязной посуды. Щёки Хатиро покрылись розовыми пятнами. Ещё бы, не вымыть посуду! Моя мама бы лишила меня прогулок по выходным, если бы я оставляла такие горы после ужина.

В глаза бросились подпорки. Они были установлены на верхушках всех кухонных шкафов, на холодильнике и на каждом ящике, от которого до потолка оставался один сяку. Я насчитала почти двадцать подпорок.

– Боитесь землетрясений?

Хатиро озирался на сёдзи, которую он аккуратно и плотно прикрыл, как только мы вошли в кухню.

– Дедуля боится, что колебания земли потушат свечу. Или мебель завалит её так, что он не сможет её вытащить.

– Потушат?.. Так она что, горит? Прямо сейчас?

– Это же свеча, что ей ещё делать! Конечно, горит!

– Но… это… опасно…

– Опасно, если свеча гореть перестанет, – так меня дедушка учит. Из-за свечи родители уехали. Отцу надоели дедушкины байки и вечная тревога из-за пламени. Мама меня тоже не любит, как твоя не любит тебя. Этим мы похожи.

Наверное, мы с Хатиро притянулись друг к другу из-за того, что оба были лишены материнской любви и родительской заботы. Но и не в последнюю очередь из-за его синей свечи.

Ночами во сне я часто видела себя, окружённую пламенем синих свечей. На мне были колчан со стрелами, кожаный корсет и обмундирование воина с защитой на руках и ногах. Я стояла посреди мрака, и только холодное, не обжигающее синее пламя было вокруг.

А ещё я чувствовала, что спина к спине со мной кто-то стоит. Там была девочка. Точно, девочка моего возраста и роста. Иногда с её плеч на мои забегали серые полёвки, которых мы с ней не боялись.

Тетива моего лука часто была натянута, но в семь лет я ещё ни разу из него не выстрелила. Это случится позже, когда мне будет шестнадцать и во сне я встречу коренастого парня с чёрными волосами и широкой спиной. Я выстрелю в него и произнесу своё имя…

– Нацуми!.. Нацуми! Ты что, спишь на ходу, как мой дед? – позвал меня Хатиро.

Он сел на колени и подцепил крышку в полу.

У нас дома тоже был такой отсек. Мама хранила внутри посуду, которая была нужна не так часто. В нём можно хранить бакалею, что-то сухое, как чипсы. Наш с мамой ящик был размером с морозильную камеру, но ящик под полом у семьи Накамура скорее напоминал ещё одну комнату, не меньше кухни.

Первое, что я увидела, – синяя свеча с четырьмя фитилями, которые соединились в один. Свеча почти прогорела, остался только остов. Воск продолжал капать, но свеча гореть не переставала. Под полом работала система кондиционирования и нагнетания воздуха, без которого огонь гореть не может.

– Почему она не гаснет? От неё почти ничего не осталось…

– Её можно потушить, дедушка говорит, что люди могут это сделать. Но пока не потушат, она не перестанет гореть. И огонь у неё холодный! Вон, видишь, сколько воска собрали? Дедушка хранит его.

– А мне можно взять немного воска?

– Бери. Дедушка не знает, куда его девать, и просто складывает тут. Когда он уйдёт в мир духов, я продолжу следить за свечой.

– А… почему нельзя её тушить? Что тогда случится?

– Дед говорит, что случится много смертей. Что умрут хорошие люди. Что те, кто любит, убьют тех, кого они любят.

– Тех, кого любят?

Хатиро, краснея, отвёл глаза.

Мы лежали на животе возле распахнутого люка с запертой от всех свечой.