Эйлет Уолдман - Долгий, крепкий сон

На следующий вечер Питер отвез нас в аэропорт и проводил до выхода на посадку, несмотря на все мои уверения, что ему незачем мучиться в очереди на регистрацию. Он покорно донес все шестьдесят мест ручной клади и развлекал Руби, пока я перед самым полетом меняла Исааку подгузники. Наконец сообщили о начале посадки, Питер сгреб меня и заключил в медвежьи объятия.

— Я буду скучать, — хрипло сказал он, уткнувшись в мои волосы.

— Мы тоже будем по тебе скучать.

Я потянулась его поцеловать, но тут между нами влезла Руби, и мне пришлось сделать шаг назад, размыкая объятия. Питер чмокнул ее на прощанье и передал мне весь наш многочисленный багаж. Я направилась по трапу, толкая перед собой складную коляску с Исааком, держа ладошку Руби одной рукой, детское автомобильное кресло — другой, с упаковкой подгузников на шее, пакетами с едой и игрушками на каждом плече и сумочкой в зубах.

Перелет полностью оправдал мои худшие ожидания, и даже более того. Конечно, я догадывалась, что в самолете Исаака может вытошнить, но не предполагала, что большая часть содержимого его желудка окажется на мне, поэтому для него запасную одежду взяла, а вот для себя — нет. Так что когда мы вышли из самолета, то представляли собой довольно интересное зрелище.

Родители обняли нас и загрузили в тяжелый «крайслер». По дороге мы заглянули в дом престарелых, и, пока папа и мама водили детей в солярий, я сидела со своей бабушкой и держала ее за руку. Она меня не узнала. Хотя мама и предупредила, что такое может случиться, для меня это все равно стало большим потрясением.

Когда мы снова сели в машину, я отключилась. Проснулась уже возле дома, и то лишь для того, чтобы доползти до моей старой комнаты наверху. Несколько часов спустя, выспавшись и придя в себя после перелета, я спустилась вниз. Во всем теле ощущалась поразительная легкость.

Дети весело играли на кухне, в которой прошло мое детство. Радио, как всегда, орало на всю катушку. У моих родителей радио постоянно включено на полную громкость и настроено на канал новостей. До самой школы, пока я не стала ходить в гости к друзьям, я пребывала в святой уверенности, что во всех семьях говорят друг с другом, перекрикивая вопли радиоведущих: «За десять минут весь мир перед вами».

Я прошла по кухне, вырубила радио и, протерев заспанные глаза, улыбнулась отцу и матери.

— Который час?

— Уже два, — ответил отец.

За те месяцы, пока мы не виделись, прической он стал еще больше напоминать Эйнштейна: мягкие белые пряди на голове торчали в разные стороны. На морщинистом лице ярко выделялись светлые голубые глаза и красноватые щеки. Я поцеловала его в лысую макушку.

— Привет, папа. Я соскучилась.

— Мы по тебе тоже скучали, mamaleh. А Руби учит меня рисовать радугу.

Руби сидела у него на коленях и сжимала в руке красный карандаш. Рядом с моей маленькой девочкой отец выглядел даже старше своих семидесяти пяти. Только в средней школе я поняла, что родители друзей намного младше моих родителей. Мать родила меня в сорок, когда уже давно отчаялась иметь детей. А два года спустя на свет появился мой младший брат. Тогда, еще до наступления эры таблеток от бесплодия и «Пергонал энд Хломид»[32] такое было большой редкостью.

Мои мать и отец — представители совсем другого поколения, чем те взрослые, с которыми они встречались на вечерах балета и матчах Малой Лиги. Из-за бруклинского акцента и речи, приправленной идишизмами, в них было что-то от Старого Света. Их больше, чем других знакомых взрослых, беспокоила политика и социальная справедливость, и меньше — материальное благополучие. Повзрослев, я стала гордиться родителями и тем, что выросла в доме, где перед сном пели песни Вуди Гатри,[33] и где на окне даже в конце семидесятых висел плакат с Макговерном,[34] но в детстве, признаться, я их стыдилась.

Я обогнула стол и подошла к матери, сидевшей с Исааком. Она кормила его из бутылочки какой-то желтоватой жидкостью. Меня это слегка обеспокоило. Мой малыш до сих пор не пил ничего, кроме грудного молока.

— Я решила дать мальчику настой ромашки. В этой книге написано, что для детей она полезна, — прокомментировала мать, указывая на яркий томик, лежавший на кухонном столе. Я взяла книгу и посмотрела название: «Холистический ребенок».

— Ясно, — произнесла я.

— Послушай, альтернативная медицина — вещь общепризнанная. И не нужно относиться к ней с таким скептицизмом, — обиделась мать.

Моя мама всегда легко поддавалось любому новомодному веянию, особенно если его можно описать словом «альтернативное». Она была битником, хиппи, феминисткой (причем ярой), а теперь, судя по всему, решила приобщиться к «нью эйдж». Но внешне она никогда не менялась. Типичная пожилая еврейка из Бруклина.

— С каким еще скептицизмом? — запротестовала я. — Откуда ты взяла? Я просто сказала «ясно».

— Зато каким тоном.

— Каким еще тоном? Тон у меня вполне нормальный.

— Дамы, прошу вас, — вмешался отец, — давайте до начала скандала устроим пятиминутную передышку.

И так всегда. Мы с мамой ругаемся, а он выступает в роли рефери.

— Мама и бабушка ругаются? — возбужденно спросила Руби, выпрямившись у деда на коленях.

— Никто не ругается, — успокоила я.

Мы не ругались. Мы просто как всегда пререкались.

— Ладно, мама. — Я поцеловала ее в щеку. Она передала мне Исаака, который тут же начал шарить ручонками по моей блузке. Я присела и дала ему грудь. Отец смущенно покраснел и стал внимательно изучать рисунок Руби.

— Ну что, мама, пока мы здесь, ты берешь отпуск? — нарушила молчание я.

— Конечно, — закивала она, и мелкие седые кудри перманентной завивки задрожали, как маленькие антенны.

Преданность стилю, который мать выбрала в середине семидесятых, всегда останется для меня загадкой. Каждые три месяца она проводит два часа в парикмахерской, где ее серо-стальные локоны накручивают на мелкие розовые бигуди. А поскольку она худая как жердь и ростом не выше метра пятидесяти, то сильно смахивает на ершик. Помню, когда я училась в старших классах, она открыла дверь детям на Хэллоуин в белой рубашке, колготках и с волосами, посыпанными детским тальком. Шутку поняла только я. Все остальные дети решили, что это няня.

Я отняла Исаака от груди и усадила на плечо, откуда он тут же громко рыгнул. Мои родители разразились бурными аплодисментами. Можно подумать, он только что принес команде победное очко в мировом розыгрыше.

— Послушайте, мама, папа, а вы знаете кого-нибудь из хасидов Бороу-Парк? Лучше вербоверских, — перешла к делу я.

Отец поднял бровь и постукал пальцем по подбородку.

— Марджи, помнишь, сын кого-то из твоих русских родственников стал хасидом?

— Что за tsuris[35] у этой семьи. Они здесь и полгода не прожили, когда Анатолю, отцу, пришлось делать операцию. Их первая квартира сгорела, а страховая компания отказалось выплачивать страховку. Потом этот ужас с ребенком их дочери. Он родился мертвым.

— А сын-хасид? — напомнила я ей на тот случай, если она забыла, что мне не нужен полный список трагедий этой семьи.

— Как его звали, Геня? Не помнишь? — спросила мать.

— Какое-то русское имя. А потом он поменял его на еврейское. То ли с Саши на Шумеля. То ли с Бориса на Вениамина. Что-то в этом роде, — задумчиво ответил отец.

Я страдальчески закатила глаза. Заставить моих родителей прямо ответить на вопрос намного сложнее, чем уложить Исаака спать ночью. Сдерживая нетерпение, я усадила малыша на колени.

— Вспомнила! — воскликнула мать. — Иосиф. Вот как его звали.

— И что здесь русского? — съязвила я.

— Ничего. Не знаю, откуда твой отец это взял. У него уже маразм. Не обращай внимания.

— У кого это маразм? Имя пишется через «ф», значит, оно русское.

— А можно позвонить этому русскому Иосифу? — вернулась к теме я.

— Почему бы нет, — решила мать и принялась рыться в своей старой записной книжке — самом настоящем музейном экспонате. Наконец она нашла нужный номер и набрала его на телефоне, висящем на стене у холодильника.

Прическа моей матери — не единственный реликт семидесятых в этом доме. Так, мои родители до сих пор пользуются не беспроводной трубкой, а двумя древними телефонными аппаратами — такие они брали напрокат еще в компании «Белл Телефон». У того, который на кухне, — удлиненный шнур, завязанный многочисленными узлами еще со времен моих бесконечных разговоров со школьными подругами о том, кого любит Ларри Питковский, меня или Максин Фасс. Еще в этом доме есть два старых телевизора, у одного вместо переключателя программ торчат намертво примотанные ржавые плоскогубцы. Кажется, сам переключатель потеряли, когда я еще училась в начальных классах. Тогда этот телевизор четко показывал всего два канала — «Пи-би-эс» и еще какую-то религиозную телестанцию, вещавшую из-за пределов штата Нью-Йорк. Мама тогда любила повторять, что этих каналов вполне достаточно и что «Пи-би-эс» поднимает уровень культуры, а религиозная станция помогает понять душу и сердце Америки. Или что-то в этом роде.